У Г Л И Ч - Т А У Н

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » У Г Л И Ч - Т А У Н » ПЕЧАТНЫЙ ДВОР » Мемуары моей бабушки...


Мемуары моей бабушки...

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

(С)Н.М. Айдарова

Потихоньку начинаю выкладывать еще "сырые" неотредактированные мемуары моей бабушки...

                     МОЯ    ЖИЗНЬ
               1905 -1989 годы




         

    МОЯ  ЖИЗНЬ
Часть первая   «ДЕТСТВО» (1905 – 1914 гг).
                                                        «Пусть испытает все то, что
                                                          Судьба и могучие Пряхи
                                                           В    нить роковую сплели
                                                          Для него при рождении».
                                                                                           (Гомер)

Жизнь размечена вехами, какими-то внешними событиями: неожиданными встречами, изменениями в семье, в стране, в мире.

«Судьбы отдельных людей есть частные эпизоды судьбы целых народов» (Л.Н Гумилев).

Почему я родилась в Оренбурге?  С Оренбургом семья  наша никак не была связана. Все мои предки с маминой стороны коренные москвичи.
С начала русско-японской войны папа был призван в армию.  Полк его стоял в запасе, в Оренбурге. Мама приехала к нему на свидание.
    Революция 1905 года. Из-за всеобщей железнодорожной забастовки мама не смогла уехать из Оренбурга. Я родилась 16 сентября ( по старому стилю 3 сентября) в Оренбургской  гостинице.
Крестили меня в Оренбургском соборе.
(Любопытно, что в то же число появились на свет моя бабушка Лиза -1848г, мой внук Алеша Говоров – 1965г., моя племянница – Надя Харкевич – 1966г  - все через поколение).
  Потом меня повезли к маминым родителям, которые тогда жили в Гродно. Там стояла воинская часть маминого отца. Он был военный врач. В Гродно через год родилась сестра Таня.
Летом нас с Таней увезли в имение бабушки Нади «Узун – бурун» в Башкирию . (По башкирски это название означает «большой нос»). Там жили и сестры бабушки Нади – Вера, Анна и Соня – незамужняя – «старая барышня», как звали ее горничные. Все урожденные Синельниковы.
    У бабушек каждое лето гостило множество людей.
   Затем мы переехали в Белебей – первое гнездо. В Белебее мы сняли квартиру. Мама стала преподавать в гимназии французский язык и историю. Помню папиных сослуживцев. Они приходили  к нам со своими собаками, все они были охотниками. Их взрослые имена я не стала запоминать, но называла  по именам их собак : «Дядя Микадо», «Дядя Леди», «Дядя Нерон», «Дядя Трезор».
      Полутора лет в Белебее скончалась Таня от воспаления легких. Из Москвы приехала бабушка разделить с нами горе. Мама тосковала, болела, очень исхудала. Боялись чахотки. Решили отправить ее лечится на кумыс , в Башкирскую степь под Белебеем.
Мама взяла меня. Жили мы в юрте, спали на полу на коврах и подушках. Кумыс мне понравился: прохладный, пьянящий, кисловатый  с неповторимым вкусом.
Помню поездку в Узун – бурун с папой – 200 верст на лошадях по Башкирии в «плетенке», на перинах и подушках уложенных на сено. На голове у меня красный матерчатый картузик с козырьком. Навстречу попадаются знакомые , с которыми папа раскланивается. Я, подражая папе, тоже поднимаю картузик – папа смеется.
   В Узун-буруне я потешала бабушек пением. Для каждой бабушке была своя песня. Бабушка Анна была глуховата, я пела ей на ухо как можно громче : «Ай, да тройка, снег пушистый,
                                    Ночь морозная кругом,
                                    Светит месяц серебристый,
                                    Мчится парочка вдвоем…».
Бабушке Соне, у которой болели ноги :
                                   « Ой, барыня, не могу,
                                      Ступил комар на ногу.
                                      А барыня охромела
                                      Много сахару поела.»
Бабушке Наде:            «Ах, зачем эта ночь
                                       Так была хороша,
                                       Не болела бы грудь,
                                       Не страдала б душа».
Бабушке Вере:           «Ехал на ярмарку ухарь – купец,
                                      Ухарь – купец – удалой молодец».
 
С мамой ездили в Калаевку . В дороге ямщик заблудился, завез в лесу в какое-то болото. Слез с облучка, пошел искать дорогу. Я чувствую, что мама боится и мне становится страшно. Мама убаюкивает меня , напевая: «Птичка над моим окошком гнездышко для деток вьет, то соломку тащит в ножках, то пушок во рту несет». Я крепко прижимаюсь к маме и засыпаю. Когда я вспоминаю эту песню, то вижу лошадей, стоящих в воде, на бледном ночном небе вырисовываются ветки деревьев и чувствую сырую лесную прохладу.
  Эпизод в Калаевке: мы идем под горку  купаться на Ик, жара. Я босиком иду по песчаной дорожке и прыгаю от боли – раскаленный песок жжет подошвы. Дядя  берет меня на руки. Я ему очень благодарна. Мама говорит: «Такая большая - и на руках, спустите её». А я так боюсь, что он опустит меня. Но он не опустил.
Возвращаемся в город. В Белебее хозяйские дочери меня баловали: уводили на свою половину, угощали.  Помню, на столе большую миску – супницу с румяными оладьями, политыми медом. В доме были высокие пороги. Я любили садиться на порог и обивать  него яблоко, чтобы стало мягче и сочнее. А мама не позволяла.
Летом любила играть на крыльце с раскрашенной деревянной посудой, из блестящих семян лебеды варю кашу.
За домом был овраг  с бурьяном и страшной крапивой. Теперь, когда читаю стихи Блока, «Приближается звук…», то за строчками «… и овраг, и бурьян, и в бурьяне колючий шиповник, и вечерний  туман ..» я всегда вижу этот овраг за Белебеевским домом.
     У меня был ручной поросеночек – розвенький, умный и очень чистенький. Его ежедневно купали. Он бегал со мной по комнатам, стучал копытцами. Когда вырос – его продали, всем жалко было его резать.
     Неприятное воспоминание : я бегала по двору, запнулась и рассекла лоб. Помню этот большой серый камень в глубине двора. Шрам остался на всю жизнь.
    С родителями я много ездила : зимой на елку в Москву к бабушке и дедушке. Папа брал меня с собой в Нижний на ярмарку. Помню музыку, карусели, пеструю шумную толпу, торговые ряды, восточных торговцев в цветных халатах, чалмах и тюбетейках.

  В Белебее осенним вечером 1910 года няня показывает мне из окна яркую большую звезду с длинным изогнутым хвостом. Она стоит низко над горизонтом. Это комета Галлея. Няня боится ее,  и я боюсь.

Сейчас , вспоминая эти отрывистые эпизоды самого раннего детства, приходят строки поэта В. Берестова:
                     Сердцевина
Как – то, в летний полдень, на корчевье,
Повстречал я племя пней лесных,
Автобиографии деревьев кольцами написаны на них.

Кольца, что росли из лета в лето
Сосчитал я все до одного:
Это – зрелость дерева, а это –
Юность тонкоствольная его.

Ну, а детство где же? В середину
В самое заветное кольцо,
Спряталось и стало сердцевиной
Тонкое смешное деревцо.

Ты – отец, так пусть же детство сына,
Не пройдет перед тобой как сон.
Это детство станет сердцевиной
Человека будущих времен.

Ранней весной 1912 года – мне было  шесть с половиной лет мы переехали из Белебея в  Уфу. Дом был большой , семикомнатный . с флигелем и яблоневым садом. Сад показался необъятным, я даже оробела, как он велик! Деревья еще не распустились, следы от моих ботиков отпечатывались на черной, сильно пахнувшей земле. Среди старой листвы проглядывали красно- зеленые завитки  трав. Сад я полюбила сразу и навсегда.
Окна столовой и кабинета выходили на широкую, тихую Вавиловскую улицу,  зараставшую летом травой. За окнами спальни, во дворе красовался пышный куст бузины.
Мне покупали много книг. Читать я выучилась сама  в 4 года. Я любила сказки и безоглядно верила в них. Когда мама и папа уходили вечерами в гости, я оставалась с кухаркой Дашей. Даша приходила в столовую, садилась на диван и вязала.
     Я знала, что наша добрая старенькая Даша на самом деле молодая заколдованная прекрасная принцесса. Надо было вскочить верхом на диванный валик, в упоении гнать коней во весь дух. Ум -чать бедную принцессу от злых колдунов, которые с воем гнались за нами. Мне было очень страшно, но я сама была могущественным принцем. В своем замке я расколдовывала волшебные чары заклинаниями и магическими танцами, и возвращала принцессе красоту и молодость. Став перед нею на одно колено, я преподносила ей золотую корону, которую она возлагала на распущенные кудри.
  Я верила в злых кощеев, колдунов, леших, Бабу-ягу. Захватывающе интересно было с ними сражаться, побеждать их, совершать благородные опасные подвиги. И вдруг… Все разрушилось вдребезги. Однажды я с воодушевлением рассказывала маме о своих новых планах борьбы с нечистой силой и почувствовала с маминой стороны холодок: «Сказки – это неправда», - сказала она решительно. «Нет ни кощеев, ни колдунов, все это выдумки!». Я остолбенела. Маме я верила безоглядно. И вот мир с грохотом разрушился , и я стояла на его обломках. «А лешие?» - «И леших нет». Я пыталась спасти хоть что-то : «А баба-яга?» Может, хоть злую бабу-ягу мама оставит, чтобы с ней сражаться. Мама безжалостно уничтожила и бабу-ягу. Это был потрясающе. Все во мне протестовало, душа моя стонала. Мне теперь некого побеждать, никого не надо спасать, мир обеднел, опустел , стал серым и скучным. Как горько. Какой неинтересной, пресной и бесцветной оказалась жизнь… Даша уже не принцесса, золотая карета с четверкой белоснежных коней стала диваном. Ноя же видела ДУШУ этого дивана. Неосвещенные комнаты и темные углы больше не таят опасностей. Ничегошеньки не осталось от моих подвигов и побед над злыми чарами.
В этом же 1912 году родился брат Алеша. Я ощутила, неведомое мне до сей поры, радостное чувство свободы. После смерти сестренки Тани меня слишком берегли и опекали. Теперь мамины заботы целиком переключились на маленького. Я освободилась от излишней уже для меня опеки, ощутила непривычную легкость, самостоятельность.
  Алешу я очень полюбила, умела о нем заботиться , играть с ним. Мама с большим доверием оставляла его на меня, чем на няню.
     Во флигель приехала семья Алексея Яковлевича Шмаринова, папиного товарища по Казанскому Университету. В день своего приезда Шмариновы пришли к нам чай пить. Нас, детей оставили в детской. Я предложила поиграть в лошадки. Дема стал коренником, а Наташа – пристяжной, я – кучером. Мы побежали по комнатам через столовую по коридорам. «Уже познакомились», - сказали с удовольствием родители сидевшие за столом. (Шмаринов был народным художником СССР, академик, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР, Наталья  - тоже художник, иллюстратор детских книг. Оба скончались в 2000 году).
      Кроме яблонь, вдоль забора росли высокие березы, тополя. В стороне стояла бревенчатая банька, в ней жил дворник. Около  баньки были широкие грядки с клубникой. Весной ароматом заливало и сад и двор. Во дворе, за большим домом  отцветала черемуха. В полисаднике  флигеля буйно распускалась сирень. ЕЕ было так много, что мы ее не ценили, удивлялись, когда гости уходя, уносили охапками тяжелые ветки с лиловыми ароматными гроздьями.

0

2

В полисаднике под сиренью стояли скамьи и стол. Вечерам за самоваром там пили чай. Тут же росли и китайские яблоньки с нарядными румяными яблочками. Летом перед окнами большого дома зацветали  высокие липы. При входе в сад были длинные грядки с розами. Мама выписывала саженцы роз из Москвы. Её любимыми были чайные розы. На зиму розы утепляли.( С нашим отъездом из Уфы розы все, кроме одной, погибли. Когда мы вернулись через три года, то увидели, что на месте ярко – красной розы растет пышный высокий шиповник с темно-розовыми цветками… В июле  у беседки расцветали крупными шапками на темно-зеленых кустах ароматные белые, розовые и темно-красные пионы. Люблю вспоминать Уфимский сад…
         Ежедневно, когда садилось солнца, начиналась поливка сада. У всех были лейки, сделанные по заказу. У отцов – ведерные, у мам- поменьше, у меня – с четверть ведра, у Демы и Наташи – свои небольшие лейки, у Алеши – игрушечная. Папы набирали воду из колодца в бочку, мы черпали и поливали клумбы и грядки. После поливки пили вечерний чай в саду. Мы дети, носили из дома чайную посуду, варенье, сотовый мед, домашнее печенье. Даша ставила и подавала самовар.
    Вспоминаю: я сплю в детской одна, ночью за окном шумит дождь ,и в полусне думаю: «Сегодня много яблок упадет». Утром , торопясь, одеваюсь, сую ноги в калоши , хватаю корзинку – и бегом в сад. Рвать яблоки с деревьев нам не разрешалось до сбора урожая. Тогда мы вместе с большими рвали те, что висели низко и укладывали в бельевые корзины. В доме все благоухало  яблоками и вареньем. А до той поры мы можем только подбирать упавшие. С сорока яблонь их падает много. Мы едим яблоки целые дни, перестаем обедать. Возле самых любимых сортов, особенно ароматных и сочных, мы сидим на траве и терпеливо ждем , когда  с глухим стуком упадет  в траву крупное сладкое яблоко…Самые лучшие, красивые откладываем мамам.
Растут в саду яблони с громадными желтыми яблоками. Они приплюснуты, похожи на репы, и так велики, что не умещаются на блюдце. Они получали призы на выставках. Но мы к ним равнодушны, они хотя и сладкие , но через чур велики – ешь, ешь и не можешь кончить , даже устаешь.
Сад стоит тяжелый от дождя. Заденешь ветку – и окатит водой, и побегут по лицу и рукам прохладные струйки…
Корзины полны, собираем яблоки просто в кучи. Веселые, мокрые тащим корзины домой.
     А как хорошо просто бегать по двору и играть с собаками. В сад собак не пускали – он бегали по цветам.
    Двор был большой, с каретником, двумя бревенчатыми конюшнями и сеновалом. В конюшнях хранились дрова, навес перед конюшнями был с деревянным полом, там мы играли в дождь. Там же висели качели и веревочная лестница с деревянными перекладинами для лазания. 
  Позже , во время Гражданской войны, воинские части , и красные и белые, ставили к нам лошадей. Мы выпрашивали у денщиков покататься  верхом по двору.

Через два квартала от нас кончался город. Улица переходила в тропку, которая , петляя между высокими зелеными холмами и оврагами вела вниз,  к красавице Белой.
Ранней весной нас водили на БЕЛУЮ смотреть ледоход, как когда-то  Багрова внука. В половодье мы катались на лодках между затопленных деревьев и заборов. Катались и по живописным притокам Белой  с лесистыми берегами.
Летом мы ходили купаться. На берегу нанимали лодку, переезжали на другую сторону с песчаной отмели, где было привольное купание.
Однажды я чуть не утонула. Дема , Наташа и Алеша плескались на одном месте, а я пошла по воде вдоль берега и угодила в яму. Стала захлебываться, меня вытащила мама.
В летние дожди нас пускали бегать по двору босиком, в одних рубашках. Мамы смотрели из окон, а мы возбужденные носились под ливнем, шлепали по глубоким  теплым лужам с визгом и хохотом.
В саду у крыльца летом ставились три большие ванны: моя большая, Демы и Наташи средняя, Алешина – маленькая. С утра папы накачивали в них воду. Вода нагревалась на солнышке, и мы купались. Нам позволяли, обув чувяки, голышами обежать большую клумбу и опять лезть в ванну. Мы упрашивали мам, нам разрешить голыми поиграть в индейцев, но мамы не разрешили. Тогда я сказала : «Ну, ладно уж, мы наденем лифчики». Но мамы все равно не позволили. Зато папа сфотографировал нас, даже без лифчиков.
   Милые друзья детства – наши собаки. Первая – Франтик  с шелковистой, иссиня черной волнистой шерстью, с белой звездочкой во лбу, белым галстучком и белыми носочками – франт, хоть куда! Я с ним снята в саду на ступеньках беседки. Если меня звали обедать, а я сидела со спящим Франтиком на коленях, я упорно не шла, чтобы не нарушить его сон.
  Были три поколения Дамок – Дамка – бабушка, Дамка- мама и Дамка – внучка. Все одинаковые : низенькие , криволапые, гладкие, белые с черным. Мы считали их помесью с фокстерьером.
Был огромный Пушок  - чистопородная шотландская овчарка, с длинной, точеной мордой, рыжий с белым. Он был красавец, но ленив. И, как товарищ игр, не интересен.
Дочь последней Дамки назвали Мушкой. Она была черная с желтыми бровками и желтыми подпалинами. Она предана, умна, решительна, весела. Любила догонять меня, приносить брошенные палки, умела играть с мячом и в прятки. Раз , поехав купаться, мы переезжали Белую на лодке. Мушка увязалась за мной. Мы оставили ее на берегу. Сначала она бегала по берегу, потом возмущенно полаяла, потом жалобно заскулила, осторожно вступила в воду, и – маленькая, крошечная  поплыла за лодкой, мы остановились, я вытащила ее мокрую, дрожащую…
Сын Мушки – Бой, рыженький и кудрявый, с красивой интеллигентной мордочкой. Он поехал с нами из Уфы  весной 1919 года на дачу в Чебаркуль, а оттуда на восток в Сибирь, до самого Минусинска. Все годы он был для нас с Алешей истинной радостью.
 
Я стала ходить в младшую дошкольную группу частного детского сада. Там мы поем, играем , рисуем. Я дружу с многими детьми. Старшую группу посещает длинноногий мальчик  Брюханов – сын уфимского большевика. С его отцом А.Д. Цюрюпой папа работал в Земстве. После революции Брюханов станет нашим первым Наркомфином,  а Цюрюпа – заместителем Ленина. 
Как-то раз пришел к нам в сад , приехавший из Петербурга, детский писатель Елачич.  Рассматривал наши рисунки. Я нарисовала Большую Медведицу из 11 звезд . Он рассмеялся. Мальчики стали кричать : «Кто нарисовал?» Елачич закрыл мою подпись и не выдал меня. Я с благодарностью запомнила его тактичность. Потом он познакомился с мамой и прислал мне в подарок  свою книгу «Медведик» с авторской надписью.

Игры.
Мамы смастерили нам роскошные костюмы индейцев: головные уборы с горделивым гребнем из разноцветных картонных перьев спускались по спине. Из таких же «перьев» пояс, макасины с бахромой из красных лоскутков. Сами мы мастерили копья, луки, стрелы, деревянные кинжалы. Игрушечные ружья были у всех..
Сколько мы скакали на необъезженных лошадях! А когда Дема сказал, что зебры бегают быстрее лошадей, мы стали скакать на зебрах. Мы переплывали реки на плотах, пирогах и вплавь, охотились, строили вигвамы, брали в плен врагов, сами попадали в плен, выручали друг друга и скрывались в девственных лесах…
Любили играть в «Детей  капитана Гранта». Крыльцо было  яхтой «Дункан». Я больше всего любили роль индейца Талькава, Дема был лордом Гленерваном, Наташа – леди Элен и мисс Мери в одном лице…
Зимой возле конюшен папы делали гору. В сугробах   мы  прорывали пещеры, пробивались к Северному полюсу, покинув «Форвард», закованный льдами. Мы с Демой были по очереди капитаном Гаттерасом, Наташа – всей морской командой, Алеша  -  доктором Клаубони.
Как – то Дема с Наташей спрятались от взрослых в снеговой пещере, не пришли к обеду и их чуть не засыпало. После этого им запретили рыть пещеры.
Зимой ко мне стала приходить старушка – учительница музыки. Тогда в первый и в последний раз в жизни я охотно занималась музыкой. На елку учительница устроила концерт, который назывался «На опушке леса». Она играла на пианино, а мы, спрятанные за креслами, выступали по сигналу. У Демы  была леечка с водой, он дул в носик, вода булькала и звучали соловьиные трели, я дудела на дудочке перепелом « пить подать, пить подать». На одну из елок мамы купили нам маски и сшили нам новогодние костюмы. Дема, в сером комбинезоне с длинным хвостом – стал волком, Наташа с белым маленьким хвостиком – козочкой,  я – в зеленом с желтой нашивкой на животе – лягушкой, Алеша в ярко розовом – поросенком. Я прыгала на четвереньках , квакала, но в глубине души мне больше хотелось быть волком».
Мамы выучили нас танцевать венгерку. Танцуя, мы подпевали  «Раз и два,  и раз и два, и раз и два и три …» Танцевали с удовольствием.
Зимой долгими вечерами приходили к нам еще дети и мы играли в настольные игры : лото с картинками, «Петя трубочист». «Степка – растрепка», «Вверх и вниз» , «Рич Рач» - игра очень долгая , но азартная. Играли в карты: в «Акульку», «Макарку», «Звери», в бесконечные «Пьяницы».
Много играли в народные игры с пением : « А мы просо сеяли» - лихо выпуская на просо коней под разудалый мотив. За вытоптанное просо надо было откупаться девицей. После долгих споров – « она у нас глупая,… она будет плакати…» - приходилось девицу отдавать , и вторая часть пелась жалостливо, тягуче : « В нашем полку убыло, убыло», а в полку противников на веселый мотив « В нашем полку прибыло, прибыло. В нашем полку слезы льют, а у них – пиво пьют. В нашем полку корочки, а у них – прянички. В нашем полку плакати, а у них – плясати…». Играли в «Бояр и княгинь»:
«Княгини, мы до вас пришли, молодые, мы до вас пришли».
Княгини спрашивали:«»Бояре, вы зачем пришли, молодые вы зачем пришли ?»
Бояре : «Княгини, мы невесту выбирать…» Начиналось дотошное требование княгини: «Бояре, покажите кафтаны… Бояре, покажите сапоги…» «Княгини - это чем не кафтан, княгини, это чем не сапоги..».  Будучи в шеренге бояр, большим удовольствием было   так задрать ногу, чтобы ткнуть сапогом в нос княгини. На насмешку княгини: «Бояре, сапоги-то без калош», - мы, не понимая смысла, все же гордо отвечали : «Княгини,  - не купеческий сынок».
Часто вечерами играли в Робинзона: делали шалаши из стульев, бродили по острову,  охотились на диких коз, собирали черепашьи яйца (предварительно разложив в укромных уголках пасхальные каменные стеклянные яички), пекли их на костре.

0

3

Из детской библиотеки.
Мне выписывали журналы: «Светлячок», «Золотое детство», «Маяк», «Вокруг Света», «Задушевное слово». Мы любили его за забавные приключения маленького Мурзилки, в цилиндре и во фраке , с моноклем,  доктора Мазя- Перемазя , Китайчика, Индейца и других человечков.
Одна ,совсем не детская легенда  из «Светлячка» мне запомнилась: Один бедняк взмолился Богу, что  крест его слишком тяжел и попросил дать ему крест полегче. Святой Петр привел его к куче крестов :»Выбирай» , - сказал Святой Петр. Бедняга стал примерять кресты, взваливая их себе на спину, и не мог подобрать. То они были слишком тяжелы, то неудобны, то не держались на спине и падали на землю. Наконец,  бедняк нашел под кучей крест, примерил его и воскликнул : «Вот этот мне хорош , я его беру» - «Ты  выбрал свой собственный крест», - сказал Святой Петр. Запомнила я  и картинку: груду крестов, бедняка в рубище и Святого Петра с нимбом.

Наше пение.
Бабушка Демы и Наташи играла нам песенки из детского сборника «Гусельки». Мы вставали около пианино и с удовольствием пели под аккомпанемент «Серенького козлика», «Лягушку на дорожке», «Дети в школу собирайтесь, петушок пропел давно». В этой песне есть слова: «Человек и, зверь, и птица – все берутся за дела. С ношей тащится букашка, за медком летит  пчела… Рыбаки уж тянут сети, на лугу коса звенит. Помолясь, за книгу, дети, Бог лениться не велит». Мне захотелось все выразить в движении: я стала ползать,  как букашка с ношей, тянуть сеть, косила, молилась. Наташе это понравилось, она присоединилась ко мне, мы вместе
« полетели за медком». Пение страдало, но было очень интересно.
Любимая наша песня была военная :  «Тра-ра-ра, ра-ра-ра.  В поход пора, пора. Уж в трубы затрубили и в барабаны били.» Кончалась песня словами: «И всем одна охота – сразиться за царя, беда врагам – ура!». Дема не хотел сражаться за царя, и он запел : « И всем одна охота сразиться за себя – ура! Ура! Ура!» . Так мы и стали петь : «Сразиться за себя!».
Радостно пели и другую песню : « Я на горку шла, тяжело несла, уморилась, уморилась, уморилася…»Наташа переделала  другой припев : « Уморякнулась , в печку  брякнулась» , - этот припев мне больше понравилась.
Еще в «Гусельках» была песенках на слова Державина:
За полями, за горами,
За лесами, меж кустами
Лужочек там был, лужочек там был.
Вкруг лужка росли цветочки, вокруг милы ручеечки,
Блистали в струях, блистали в струях.
Птички нежны песни пели, слышны были там свирели,
Соловей свистал, соловей свистал.
Недалеко там был холмик,
А на холмике был домик…»

Дальше слов не было, но бабушка придумала конец : «И там Дема играл, и там Дема играл». Эта песня, впоследствии, вошла в репертуар моих детей в детском саду. Мы ее назвали «Про мальчика Дему». Пели , однако, варьируя : «Миша там играл,» или «Петя там играл», перебирая всех мальчиков группы.
В августе  1913 мама со мной и братом поехала в имение  тети Ани Зенкевич (урожденная Оде де Сион), в Краевщину под Житомиром. Имение это было куплено у Голенищевых – Кутузовых. Тетя Аня жила с двумя воспитанницами, молодыми девушками. Летом в Краевщине всегда было много гостей. Приезжали мамины братья и сестры со своими семьями. В то лето кроме нас гостила семья маминого брата семья – дяди Володи И самый младший ее брат – дядя Сережа.
За домом стояло большое старое дерево, на нем жила семья аистов. На высоте нашего роста было дупло. Меня убедили, что в дупле живут гномы.  Как-то вечером мне показали на дне дупла зеленый огонек и сказали, что это сидит с фонариком Мазь – Перемазь. Мы бросали гномам в дупло конфеты и кусочки пирожных. Однажды я бросила им яблоко,   и фонарик погас. Мазь –Перемазь закричал голосом брата: «Ты мне попала в глаз». Я очень испугалась, почувствовала себя виноватой и глубоко несчастной. В Москве я рассказала про гномов в дупле двоюродным сестрам. Они подняли меня на смех. Я смутилась, но верить не перестала, - ведь фонарик доктора Мазь – Перемазя горел! Что это было? Светлячок? Светящаяся гнилушка?
Дядя Сережа летом составлял гербарии и брал меня с собой на сбор растений. Он учил меня засушивать растения, определять их. Домой я поехала с отличным гербарием. Мы бродили по лугам, по лесу, обошли все окрестности. На пашне я нашла полупрозрачный кристалл. Это оказался дымчатый топаз. Он много лет был украшением моей минералогической коллекции. Я очень полюбила дядю Сережу. Позднее в Уфе я стала одеваться мальчиком и назвала себя Сережей. На Наташу я не отзывалась.
Приехал  летом и другой мамин брат – дядя Павлуша. На домашнем вечере он танцевал мазурку и с мамой и со мной, крутил нас, встав на одно колено. Он катал меня и Кирюшу по дорожкам цветника и перед домом. Я боялась, но думала, что никто этого не замечает. После меня катался Кирюша. Когда его сняли с седла, он сказал : «А дядя Павлуша сказал, что ты боялась».
В августе 1914 года началась  Первая Мировая война. Обожаемого папу забрали на передовую. Перед отъездом я слышала его разговор с мамой. Они думали, что я сплю. Папа сказал: «Без руки, без ноги я вернусь, но если потеряю зрение – я застрелюсь». Мама плакала, а я под одеялом стала молиться Богу.
Мама со мной и Алешей переехала в Москву к своим родителям на Аптекарский переулок. Я поступила в женскую гимназию Мансбах,  где учились мои двоюродные сестры – Санюра и Нина Хруновы.
Мое золотое детство оборвалось…
Меня отдали в частную женскую гимназию Мансбах, где учились мои двоюродные сестры. Я держала вступительные экзамены по русскому, арифметике, закону Божию. Был еще экзамен по немецкому , но немецкого я не знала, зато, знала французский, и мне его зачли. Это была хорошая 8-ми классная гимназия  с тремя подготовительными классами. Начальница и все классные дамы были немки. Классные дамы! Во время уроков в углу класса за столиком сидела с вязаньем классная дама и следила взглядом, чтобы мы не вертелись. Осенью и весной нас водили на гимнастику, на асфальтовую крышу с высокой оградой. Это мы очень любили.
В классе у всех девочек были альбомы для стихов. Конечно, мне понадобился альбом для стихов. Мама купила мне альбом коричневого бархата с прикрепленной металлической розой. Мой альбом был самым красивым. Девочки не замедлили украсить его стихами:
             «Наташа – гимназистка
               Ехала на бал,
              Уронила розу,
             Ангел ее поднял».
Больше всего мне нравились смешливые стихи :
            Если хочешь быть счастливой,
           Ешь побольше чернослива,
          И тогда в твоем желудке
         Разведутся незабудки.
               Или
Дарю тебе собаку – прошу ее принять,
Она тебя научит, как хвостиком вилять.
Мои вкусы расходились со вкусами классной дамы, которая проверяла наши альбомы. Она восклицала: «Кто написал тебе такую гадость? Испортили альбом!». Этот красивый альбом был утерян в 1919 году.
В гимназии преподавали танцы, но за отдельную плату. Мне очень хочется, но мама говорит, что денег на это нет. Я только смотрю на эти уроки, а дома показываю, как девочек учат ставить ноги «в 3-ю дивизию» (вместо «позицию») .Зато дома мама сама учила меня бальным танцам: вальсу, мазурке, падеспань, краковяк, венгерке. Я все усвоила кроме мазурки. Мама танцевала прекрасно.
Раз по всей гимназии девочки передавали друг другу шепотом событие: « Начальница в лифте застряла, начальница в лифте застряла.» На верхнем этаже гимназии была квартира начальницы Фелиции Францевны Мансбах, туда ходил лифт. Но я никогда до того не видела и не слышала о лифте. Мне представилось, что горничные затягивают полную начальницу в лифчик, так туго, что не могут её из лифчика освободить.
Днем, по воскресеньям, ездили в Политехнический музей на лекции путешественницы Корсини.  Мы слушали об Индии, Африке, Японии, Китае, Сев. Америке, Австралии, Египте.
Я мечтала путешествовать по всему миру и зарабатывать деньги. Но моя сестра сказала: «Ты же стесняешься двух слов сказать при посторонних». Это правда – я была жутко застенчива…
О дорогой незабвенной нашей Мадам (учительнице французского). Где мама её нашла? Каким ветром занесло эту старушку француженку к нам? Как её звали? Кажется, Луиза. Стройная, подтянутая, в черном платье, с высокой седой прической, с красивым лицом, черными глазами, небольшим носом с горбинкой, красивая и в старости. Она почти не знала русского языка. Сначала она ходила к нам заниматься, а потом заболела и мама послала меня её навестить. Она лежала в промерзшей комнате с голыми стенами. Я поразилась ее бедности. Рассказала обо всем маме,  и нам стало её жаль. Я предложила отдать ей свою комнату. К этому времени у меня уже была своя небольшая уютная комната. Мадам переехала к нам. Она сердечно полюбила нас, со мною занималась чтением и диктантами. В семье мы легко читали по- французски - «Не зря Мадам за мной ходила…»

0

4

Папа

Мама и я – это было одно. Папа – нечто особенное.
Все дети обожали папу. Когда он молодым, еще не женатым приезжал к Андреевым в Калаевку, мальчики висели на нем , и он затевал с ними возню, борьбу, кучу малу. Однажды, приехав к своим маленьким племянницам, он устроил им незабываемый сюрприз: «В комнату входит дядя Миша – большой , добрый. Берет нас в одних рубашонках на руки. – Пойдемте –ка в зал, Мне прошлый раз показалось, что в ковре растут конфеты!. В зале лежит большой пушистый ковер. Мы все опускаемся на четвереньки  и ползаем по ковру, раздвигая ворс. И сколько же там конфет! Мы в полном восторге бежим поделиться радостью  с мамой… И долго еще после отъезда дяди Миши , мы ползаем по ковру и ищем, не выросли ли конфеты. Это зимнее утро и дядя Миша, ползающий вместе с нами ,остались у нас в памяти на всю жизнь…»
В Уфе в детской он затевал с нами безудержную возню. Мы с ним боролись, валили его на пол. Он поддавался нам, падал, мы в восторге облепляли его, трепали, садились на него. Он вставал, стряхивал нас как муравьев и возня возобновлялась. Вечерами, когда он читал газету за столом, встав коленями на стул и опираясь на локти, я залезала к нему на спину и скакала верхом. За этим столом он читал мне вслух «Конька – Горбунка, с прелестными тонкими рисунками Самокиш –Судовской. Мама мне эти иллюстрации раскрашивала красками.
А совсем маленьких он не любил. Мама вспоминала, что когда я родилась, он брезгливо сказал: «Лягушка красная». Но когда я начала лепетать, ползать, ходить и он мог со мной играть, я стала его кумиром. Он обожал меня,так же как я его.
Я одевалась как мальчик и любимыми моими игрушками  были кнуты, свистки, Игрушечные ружья, кинжалы, мечи и луки со стрелами. Как-то своим друзьям я спела разбойничью песню:
Все тучки-тучки понависли, над морем пал туман,
Скажи о чем задумался, скажи нам атаман.
Среди лесов дремучих разбойнички идут.
В своих руках могучих товарища несут.
А в ответ они спели мне трагическую лирическую:
Сегодня день ненастный – мой милый не пришел,
Наверное, наверное, другую он нашел.
Вот входит милый в залу, растрепаны усы.( Это о поцелуев)
Снимае черну шляпу и смотрит на часы.
Смотри, смотри, мой милый, смотри, который час.
Наверное, наверное, свидание у вас.
Вхожу в его я спальню –
Что вижу пред собой.
Изменщик, обманщик целуется с другой.
Огонь горит, пылает – Любовь жарчей огня.
Огонь тушат водою – Любовь ничем нельзя.
( «Нет можно, - говорит Дема – застрелить и все.)
Может быть папе нравилось, что я расту как мальчик … В проеме двери из спальни в столовую он укрепил гладкую палку и учил меня подтягиваться и висеть головой вниз. Как-Т меня осматривал доктор : « Почему у нее такие развитые мышцы ? Папа с гордостью : «Я учу ее подтягиваться!» Доктор недоуменно пожал плечами, ведь я была барышней…
Папа любил шутки, розыгрыши, час хохотал от все души. Его остроумие, ирония передались внукам Алеше и Диме.
Папа любил цитировать из моего детского журнала «Светлячок» с веселыми , цветными иллюстрациями, нелепые и прелестные  стишки: про снежное чучело: «Увы, сказало чучело, меня тепло измучило», или про умного мухомора:
«Как-то гриб сказал грибку –
не угодно ль табачку – Не раскаетесь.
Говорит им мухомор :
- Бросьте лучше это вздор, - Расчихаетесь.
Ну и вышли же грехи :
Раздалося вдруг «Апчхи!» над опушкою.
И несчастные грибки
развалились на куски друг за дружкою.

Еще папа со мной играл в прекрасную речевую игру : «Худо, да не дюже.
Папа : А у нас на третье сегодня мороженное.
Я:Вот это хорошо
Папа: Хорошо, да не дюже.
Я : А что?
Папа: От мороженного может горло заболеть.
Я: Вот это худо.
Папа: Худо, да не дюже.
Я: А что?
Папа: Поболит и пройдет.
Я: Вот это хорошо.
Папа : Хорошо, да не дюже.
Я: А что?
Папа:Лучшее на третье бы был арбуз.
Я: Да это хорошо.
Папа: Хорошо, да не дюже.
Я : А что?
Папа: Вдруг арбуз будет не сладкий.
Я: А вот  это худо. И т. д.

Папа пел со мной:
Ах, ты совушка-сова, где ты ,совушка, жила?
Я жила в лесище, во сыром дуплище.
Кто тебя , сова, знавал? У тебя хлеб-соль едал?
Все мои подружки, комары , да мушки.
У меня крючочком нос, пухом – перьямиоброс,
А на головище – во каки  глазищи ( Папа делал большие глазищи.)
Будь мне совушка женой – будем счастливы с тобой.

И кукушка молодым долго куковала – счастье предвещала.

Папа и тетя Леля были младшими в семье. Еще были Гриша, Варя и Саша – старшие. Их отец –Павел Васильевич Харкевич умер, когда папе было четыре года. Его папа не помнил. Тетя Леля была еще на руках. На похоронах отца папа помнил, что стоял у гроба и играл с кистями, которые свешивались с покрывала.
Мать – бабушку Веру любил. Любил и ее сестер , своих пятерых теток.Его тоже любили все. Бабушка Надя  собиралась завещать ему свое имение Узун- Бурун.
Отличительная черта папы его большое душевное благородство.
Этим он отличался, скажем , от братат Саши, который при большо личном обаянии был, отчасти, балаболкой.Я дядю Сашу любила именно за его веселый , легкий и общительный нрав. Любила даже , когда он что-нибудь добродушно и приверал. Папа относился к нему сдержанно. Он любил старшего брата Гришу, сестер. Тетю Варю очень уважал за ее энергию, ум, любовь к жизни, семейственнось. Родственными были вся их семья.
Маму любил заботливо. Но характер его был  и маме бывало  с ним  трудно.
У него было красивое мужественное лицо. Женщины за ним бегали, но он был очень очень разборчив.Любил строгих, скромно причесанных.
В Уфе у нас были гости, всегда кто-нибудь обедал. Вечерами часто играли в карты. Я как-то спросила маму : «Мног ли папа выигрывает. Она сказала : «Дома он никогда не выигрывает. В случае выигрыша играет до тех пор пока не проиграется. Ему было неловко выигрывать дома у своих гостей.

В 1919 году папа вернулся из Австрийского плена другим. Раздражался по пустякам.Однажды , неразувшись с улицы, не сняв калоши, я вошла в столовую. Папа до крика меня разбранил.Как-то для игры в бабки я захотела сделать себе хорошую битку. Надо было ра сплавить олово, чтобы залить дырку большой бабки. Я положила олово в старую столовую ложку и расплавила его в горящей печке над углями. Часть олова застыло на ложке и его нельзя было счистить. Как папа рассердился , что я порчу вещи!
    Потом папа решил сдать наш сад в аренду – как  мы дети были обижены ! Наш сад, наши яблони, а нам совсем нельзя было их есть. Приходил арендатор – старик с мешком - , собирал  наши упавшие яблоки , и уносл их. А ы смотрели… Потом мы ослушались запрета , и ели яблоки потихоньку. Когда же яблоки созрели, старик унес урожай и пришел расплачиваться. Папа не взял с него ни копейки, сказав : «Все равно дети ели…» Папа был жутким педагогом. Он высказывал прямо нигилистические мысли  насчет учения в гимназии. У него самого годы гимназического учения с греческим и латинскимим языками не были приятными воспоминаниями. Он говорил, что хорошо учатся только зубрилы. Так я и впитала, еще до начала учения, что хорошие ученики – все  зубрилы и их надо презирать. Это мне очень помогло, когда меня оставили в четвертом классе на второй год.
Папа окончил Казанский Университет, учился иам с дядей Володей маминым братом, через которого познакомился с мамой. Поженились они в 1904 году. Маме было 22 года, а папе 29 лет.
Там же он познакомился с Алексеем Яовлевичем Шмариновым.
Папа работал в Уфимском Земстве. Вместе с ним работали большивики Александр Дмитриевич Цюрюпа, Брюханов, Свидерский. Эти Уфимские демократы виделись в 1900 году Уфе с Лениным.  Цюрюпа дал папе прекрасную характеристику, которая пропала при обыске в Сталинобаде (Душанбе) , когда забрали Иосифа.
В 1923 – 1924 году семья Цюрюпы пригласила  преподавать французкий язык детям в их Кремлевской квартире. Мама отказалась.
Свадьба родителей была в 1904 году. За это время часто ссорились, потом мирились, съезжалис Объяснились в Москве , в Большом театре  на опере «Жизнь  за царя».Ушли из  театра во время действия долго ходили по улицам. Свадьба была полной неожиданностью, но веселая и с соблюдением традиций. Бабушка спросила папу, в чем он пойдет под венец. Папа сказал : «Да вот, в поддевочке». Бабушка была смущена. На венчание он опоздал. По правилам жених должен был приехать в церковь раньше невесты. Но когда маму привезли, жениха еще не было : папа ездил искать у товарищей фрак. По традиции младший брат невесты  - был мальчик с иконой. Им был мамин брат Сережа. Этой иконой их благословили. После венчания молодые и Сережа ехали домой в карете. Папа усиленно протестовал против кареты, но пришлось подчиниться.
Папа естественник по образованию развил во мне интерес к природе, любознательность. На реке Белой собирал камни, раковины, окаменелости. Учил определять минералы, подарил свою коллекцию камней. В детской у меня стоял террариум с муровьями, папоротником, кустиками брусники, зеленым мхом. На столе два аквариума – один с рыбками, в другом из лягушачьей икры выводились головастики. Надо было ходить в городской сад и вылавливать ряску на корм головастикам. В ящиках из под сигар. , затянутых марлей жили прожорливые гусеницы. Их надо было кормить спежими листьями. Ежедневно чистить ящики. Гусеницы окукливались, потом превращались в красивых бабочек. На окнах  выращивали лимоны с жесткими блестящими как бы лакированными листиками. Если их потереть пальцами, они  приятно пахли. На полках стояли чучела птиц, огромная сова со стеклянными глазами, чайка.
Летом в саду, за беседкой в вольере папа поселили куропаток с птенцами, привезенных с охоты. Жили у нас черепахи,ужи  . В сенях в большой клетке жили  серо- голубые кролики. Ноя мечтала о живом медвежонке…
Снимок 1904 года «Родовое гнездо»

Стоят: Папа – Михал Павлович Харкевич  с племянницей, дядя Саша Андреев, дядя  Гера Соколов, тятя Адя – жена дяди Саши Харкевич с дочерью Тамарой, бабушка Вера , дядя Гриша Харкевич, тетя Леля Соколова.
Сидят: Леня и Гора Андреевы, дядя Саша Харкевич с Кисой Андреевой, Боря и Толя Андреевы, Настя Чибирева,  тетя Варя Андреева

0

5

Моя библиотека.

В детской стоял застекленный книжный шкафчик, сделанный по моему росту. Он был заполнен интереснейшими книгами. Украшением его были тома в ярких переплетах : Жюль Верн, Майн Рид, Вальтер Скотт, Диккенс. ОднотомникиПушкина, Гоголя , Жуковского, с картинками, детская энциклопедия, исторические книги об открытии Америки, о Вильгельме Теле, о Жанне Д Арк, книги путешествий и приключений: Свифт, Марк Твен, Олькотт.
Робинзона Крузо папа подарил мне, когда я выздаравливая после простуды лежала в постели. Были прекрасные французкие детские книги. Любимый уважаемый детский шкафчик.Сколько в нем было сказок! Сказки Афанасьева, русские былины, сказки разных народов: «1001 ночь», сказки Перро, Андерсена, О.Уальда, Лагерлеф, Мамина-Сибиряка, братьев Гримм.
Некоторые были жестокие и я их боялась.
Папа отдавал в переплет комплекты моих журналов. На корешках ставились мои инициалы «Н.Х.».
Из детских журналов самым интересным был «Маяк». Редакторорв его был  известный толстовец Горбунов-Посадов.Журнал помещал интересные повести и рассказы, хорошие переводы зарубежной детской литературы, давал переводы различных сказаний и легенд, с явным направлением непротивлением злу, а главное учил наблюдать и любить природу..
Запомнилась статья : «Самый легкий языек эспиранто». Мама серьезно учила меня французскому языку. В эспиранто же в основном, слова образованы от латинских корней. Итаким  образом в нем много общего с французким языком. Мы  мамой прочли в «Маяке» несколько сказок на эспиранто.
Была у меня книга для юношества Алтаева «Светочи правды» с биографиями Микель анджело, Рафаэля и других художников, ученых исследователей. Среди них Карла Линнея с его систематикой. Он захватил меня больше всего и я твердо решила, что буду натуралистом путешественником.
Кроме детских книг и журналов папа собирал мне книги по естествознанию : о русской природе, в поле и в лесу, «Пруд и река», «Чудеса подводного мира», « В царстве пернатых», «Как живут растения», «Природа в комнате», руководство к составлению коллекции, красочные атласы.
На пяти полках книжного шкафа стояли книги, их было около трехсот.Нижнюю полку занимали коллекции камней и раковин, птичьих яиц, жуков, бабочек, которых папа научил усыплять эфиром., разных редкостей , вроде осиных гнезд и змеиных шкурок. Лежали папки с гербариями, ратсения я засушивала по правилам , под прессом, часто меняя  специальную гигроскопическую бумагу, расправляла пинцетом листья и цветки. Этикетки делала по русски, а не по латыни. Знакомые дети любили рассматривать мои сокровища.
Дедушка прислала мне свой микроскоп. Я много возилась со стеклами и лупой. Зарисовывала волосатую со страшными когтями волосатую мушиную лапку, бабочкино крыло или пчелиное жало.
                 Мама и ее род
О маме в Уфе.
Я была к куклам совершенно равнодушна к огорчению мамы. Мама вечерами любила шить куклам наряды и куклы мои всегда были хорошо одеты. Для кукол в одном углу детской стоял просторный дом. Верхний этаж был разгорожен на две комнаты – спальню и столовую – для Маргариты и Маруси. На нижнем этаже , куда свободно залезал Алеша, была кухня. Там же жила  большая , мне пояс, в наряде кормилицы, кустарная кукла – кухарка Матрена, в расшитом бисере кокошнике.
В мои красивые куклы приходили играть знакомые девочки.
Мама была одаренной – хорошо рисовала, как все Хруновы.
В гостиной висело ее большое красочное панно – на фоне темнозеленых камышовых зарослей стоят две белые цапли с хохолками, вокруг белые водяные лилии с широкими круглым и листьями и желтые кувшинки.
Мама любила ручные поделки: прекрасно вышивала, выжигала по дереву, занималась металлопластикой, учила нас делать гипсовые тарелочки с картинками, к елке мастерила художественные игрушки: снегурочек, дедов Морозов, девочек и мальчиков с коньками и на санках, все из белой ваты, обмазанные клейстером и осыпанные кристалликами борной. Они были блестящи и нарядны. Выдумок у нее на эти поделки было много.
А на Пасху как раскошно она оформляла праздничный стол! Специально  выращивала к Пасхе гиацинты – белые, розовые, голубые. Их кудряшки источали волшебный аромат и украшали стол. Всегда запекался  окорок, косточка которого была украшена гофрированной цветной бумагой. Куличей было много ивсе разные: с изюмом, миндалем, ванилью. Всегда готовились торты: мамин из грецких орехов с ромом  и мой любимый  - бисквитный. Так же разнообразны были творожные пасхи : белые, кремовые, шоколадные. И Даша трудилась над этой роскошью с энтузиазмом. Стол был – «Приходи кума любоваться!»
Часто вечерами мы слушали мамины рассказы, особенно любили мы слушать ее рассказы о своем детстве, так была серия  о том, «как мама шалила». Рассказчик она была выдающийся.Помню как рассказывала она о том, что когда ожидала меня, то все ее тянуло на клюкву, когда Таню – на апельсины, когда Алешу – на ржаные сухарики с солью. Я помню как Даша сушила их в русской печке на железных листах и вечерами, прямо на этих листах приносила в столовую и мы вс лакомились еще теплыми, солоноватыми сухариками.
Из все Чеховских пьес мне ближе всего «три сестры». Это время молодости моей мамы… Мамин отец , как отец сестер Полозовых, тоже был военным. Няньками в семье Хруновых , как у чеховских сестер,были денщики.
Дедушке, как генералу, полагался денщик на каждого нового ребенка. Мама помнит, как денщик одевал ее, гулял с ней, звал ее «Барышня Маня». У « барышни Веры» тоже был денщик.
У Чехова Вершинин рассказывает , что жил в Москве на Старо – Басманной улице, ходил на службу через Яузу по деревянному мосту. По этому же мосту , ежедневно, в войну 14 – го года будучи на пенсии ходил дедушка Петр Александрович Хрунов. Он был хирургом, но ходил на работу в Военный госпиталь (основанный еще Петром  Первым).
Теперь только одна я помню  маму здоровой, молодой, веселой, любящей, всегда жизнерадостной, разговорчивой. Она умела рассказывать живо, увлекательно, интересно.
Черты ее лица не были правильными, но нежно – голубые глаза, приветливые улыбающиеся глаза, свежий розовый цвет лица, прекрасные темно-каштановые  густые волосы делали ее очень женственной и привлекательной. У нее были красивые                   белые руки. ЕЕ бело-розовая кожа не загорала. Она могла получить солнечный ожог, но не загореть. Это наследственность Оде де Сионов. У нее и в старости долго сохранялся свежий цвет лица без морщин.
Сложена она была прекрасно. В молодости бегала на коньках, прекрасно танцевала мазурку.
Родительская семья у мамы  и папы была большая. В доме всегда бывало множество молодежи – подруги, товарищи.
Устраивали домашние спектакли . Поставили гоголевскую «Женитьбу». Тетя Вера играла невесту Агафью Тихоновну, мама – Сваху, дядя Коля – Кочкарева.
И в папиной семье в те годы любили играть. Ставили «дядю Ваню» - еще до МХАТА! Тетя Леля играла « профессоршу», папа  - Телегина, дядя Саша – Астрова.
До выхода дедушки ( маминого отца) на пенсию, семья его жила  в Гельсингфорсе(Хельсинки), и в Гродно, и в Казани – там куда переводили дедушкину военную часть.
Мама окончила с медалью Казанскую гимназию. С радостью вспоминала и каток в Казани и поездки на лодках по Волге.
Когда мамины родители жили в Гродно, мама училась в Москве на Высших Женских курсах. Жила с бабой Лелей, своей теткой. Ходила на студенческие политические сходки. Я от нее –задолго до революции знала Марсельезу ( бабушка пела ее по-французски), Варшавянку, разные студенческие песни.
18 ноября 1986 года, когда маме было 19 лет она участвовала вв политической студенческой демонстрации ( через полгода после Ходынки). Демонстрантов загнали в Манеж и заперли. Про аристованных курсисток сразу сложили куплеты: «Посмотрите на курсистку –на манеж пришла она.- Отворите ей темницу, - дайте ей сияние дня».
Дослужив до пенсии, дедушка с семьей переехал в Москву. Сначала они жили на Немецкой (Бауманской ) улице. Рядом жила семья Келдыш – нынешнего академика _ и они дружили домами. Потом поселились в Аптекарском переулке, в доме, доставшемся дедушке от тетки Айдаровой. По рассказам тети Веры , вокруг дома был большой фруктовый сад. Его уничтожил смерч, пронесшийся над этим районом Москвы в 1904 году.
В Аптекарском выросло семь поколений нашего рода:
Здесь жили мои прадед и прабабка – Хруновы Александр и Екатерина ( урожденная Айдарова),
-Мои дед с бабушкой с семьей _ Хруновы,
Мои родители , дяди, тети – Хруновы, Даниленко, Харкевич,
Мое поколение , мои двоюродные братья и сестры,
Мои дети и племянники – Хруновы, Айдаровы, Говоровы.

0

6

ЭПИЗОДЫ:

У дедушкиной тетки Айдаровой была кухарка Аннушка.
Аннушка получила от своего кавалера пожарного письмо с таким адресом : «По улице Погуляй (Разгуляй) – в доме барыни Айдай , - Аннушке передай» - письмо дошло…

В моей памяти сохранилось выражение «Ехать в город…», так как Аптекарский все еще был как бы в Немецкой слободе. Или-
« поехать в Мюр» (ЦУМ) – самый шикарный магазин в Москве частных владельцев англичан «Мюр и Мерелиз»…

Когда мама стала взрослой девушкой, ее стали «вывозить». Дедушка  в генеральской форме , с лентой, орденами, в эполетах, со шпагой, ездил с ней на балы в «Благородное собрание» (Дом Союзов), где мама танцевала в Колонном зале, как танцевали там Пушкинская Татьяна и Толстовская Наташа Ростова.
Тетя Вера ( ее сестра) очень ревновала, что маме делают туалеты и вывозят на балы.
Из маминых бальных вещей сохранились три веера : резной – слоновой кости, резной деревянный и шелковый японский. Сохранилось страусовое перо и «Карпе» - записная книжечка, в которую она на балах записывала, с кем будет танцевать. Сохранился и лорнет.

Дети дедушки ездили за границу.
Тетя Вера всю жизнь вспоминала о Швецарии ( где жила в Гренобле), о Париже. Она с подругами лесгафтичками не носила корсетов, чем вызывала возмущение парижских дам.
Дядя Володя  тоже ездил в Швецарию. Меня поражали его рассказы, как он в горах «стоял по пояс в облаках».

Мамина поездка прошла при боле сложных обстоятельствах.
Шли годы реакции. Молодежь разочаровывалась в жизни, многие кончали с собой.
Дядя Коля( мамин брат) со своей невестой Валей и товарищем Сережей решили застрелиться. Мама услышала фразу дяди Коли «Скоро мы станем студентами царствия небесного». Мама рассказала об этом родителям. Колю заперли в комнате, но Сережа все таки застрелился…
Дядя Коля чувствовал себя предателем в отношении покойного друга. Стал безразличен ко всему, отказывался от пищи, возненавидел маму. Решено было отправить его с Валей за границу, а как сторожа – приставили маму. Коля с Валей убегали от мамы, с ней не разговаривали, прятались . Для мамы поездка была моральным мучением. Они побывали в Италии, Франции, Германии. Сохранились открытки, привезенные мамой из этого путешествия.
К концу поездки атмосфера разрядилась. Хандра Коли прошла. Он вернулся к своим студенческим делам в Россию. Мама и Валя остались в Италии. С ними познакомился какой-то русский богач, который присылал за ними каждый день своих лошадей с коляской..
В Париже мама была на митинге , на котором выступал Ленин и меньшевик Чернов.
Вспоминая Италию, мама рассказывала о Флоренции, Венеции, Милане, Неаполе, Капри, о поездке по морю в Лазурный грот, о карнавале в Риме. В Монте-Карло мама играла в рулетку.
В Берлине смотрели пьесу  «На дне» на немецком языке. Ночлежка была чистенькая и босяки аккуратные…
В Ницце мама , Коля и Валя посетили жившую там Александру Андреевну Толстую, нашу дальнюю родственницу, двоюродную тетку  и друга Л.Н.Толстого. Она хорошо приняла их, отнеслась к ним по-родственному.
Л.Толстой познакомился с ней в 1855 году, когда вернулся из Севастополя. Особенно они подружились в 1857 году в Швецарии. Переписка их продолжалась 47 лет. Перечитывая эту переписку в последний год своей жизни Л.Толстой говорил: «Когда я оглядываюсь на свою долгую темную жизнь, воспоминания об Александрин, - всегда светлая полоса».
В 1972 году я стала посещать музей Толстого и нашла там бабушкину картину, подаренную ей А.А. Толстой. Научный сотрудник музея – Людмила Викторовна Щербухина, специалист по картинам и портретам, попросила меня написать об этой картине и о нашем отношении к роду Толстых. Картину продал в Толстовский музей Петя – сын тети Веры.
Картина всегда висела в комнате у бабушки. На ней изображена комната в Царском Селе с двумя женскими фигурами. В белом платье у окна – саамам Александра Андреевна, в темном платье в кресле – ее мать Барыкова. В музее картина висит под названием «Интерьер дворянского дома».
Людмила Викторовна рассказала о продаже музею Крашенниковым Евангелия Л.Толстого. Это Евангелие тоже было подарено бабушке Александрой Андреевной Толстой, она же подарила его сыну. В нем и теперь есть надпись , сделанная бабушкиной рукой: «Сыну Сереженьке». Зоя ( жена дяди Сережи) сказала мне, что Крашенников выпросил у нее это Евангелие.
Когда А.А.Толстая бывала проездом в Москве, по рассказам тети Веры, дядя Володя всегда покупал ей к чаю московские калачи, которые она очень любила.
Тетя Анюта, жена дяди Володи   , была воспитанницей фрейлины Философовой, жила у нее в Аничковом дворце и звала А,А.Толстую – «тетя Саша»
Другие старинные вещи, связанные с А.А.Толстой , аочти все пропали во время войны.

Алескандра Андреевна Толстая была родственницей моей бабушки по материнской линии – Елизаветы Александровны Хруновой, урожденной Одэ де Сион. Теперь я очень жалею, что никогда не говорила с бабушкой об А.А.Толстой, В юности меня не интересовала история моего рода.
По словам моей матери и ее младшей сестры А.А.Толстая приходилась бабушке двоюродной теткой. Родственные узы идут от отца А.А.Толстой – Андрея Андреевича Толстого через Сарычевых и Философовых, моих прадедов.
Моя прабабушка Анна Васильевна Сарычева – потомок известного ученого исследователя берегов Восточной Сибири – адмирала Г.А.Сарычева, вышла замуж за француза старинного французского рода  Александра Карловича Одэ де Сион. Он служил в Петербурге управляющим Аничковым дворцом и был секретарем Комитета  великой княгини Елены Павловны, общественной деятельницы, работавшей по вопросам Крестьянской реформы 1861 года Семья Одэ де Сион жила на его жалование. Умер он молодым. Вдова с четырьмя детьми осталась без средств. При помощи Толстых и Перовских ( родители известной революционерки)  Анна Васильевна получила место  начальницы  Института благородных девиц в Оренбурге. Этот институт закончилиее  дочери- Елена и Елизавета – моя бабушка и ее сестра. Сыновья Василий и Александр – учились в Петербурге.
Сохранились перешедшие от бабушки семейные альбомы А.А.Толстой. Там есть фотографии ее сестер – Софьи Андреевны и Елизаветы Андреевны Толстых. Все сестры были фрейлинами. Елизавета Андреевна упоминалась а переписке Л.Толстого с Александрой Андреевной как «придворная тетушка».
Моя бабушка – Елизавета Александрона Одэ де Сион  вышла замуж за военного врача П.А. Хрунова, участника Хивинского похода. Они жили в Москве у них была большая семья. Жили очень скромно, но всем детям – двум дочерям и пяти сыновьям дедушка дал высшее образование.
Моя мама, когда училась на Высших Женских Курсах ездила в Петербург и , по просьбе бабушки, навестила А.А.Тостую, которая как фрейлина имела квартиру в Зимнем дворце.. Мама рассказывала мне об этом посещении лет 60 тому назад. Я была маленькая в памяти моей сохранилось немногое.
Гостинная Александры Андреевны, где она приняла маму, была устлана серебристо-голубым ковром , в котором утопала нога. Приняла она ее по-родственному, лчень любезно, расспрашивала о Курсах, на которых училась мама. Удивлялась, что мама не стриженная,хорошо причесана и хорошо одета. Она воображала всех курсисток стриженными нигилистками в косоворотках. Лакей подал им на ужин гречневую кашу в серебряном чугунке.
Александра Андреевна умерла в 1904 году, за год до моего рождения.
Однажды, когда я училась в школе 2-й ступени в моей жизни произошло интересное событие. Бабушка вынула из сундука и дала маме старинное , очень широкое платье светло-серого шелка со шлейфом, многочисленными оборками, чтобы мама перешила его для меня. Мне сделали из него нарядное платье. В те годы обручальные кольца, кресты и другие фамильные ценности сдавали в Торгсин в обмен на продукты и одежду. Получение нового платья было для меня событием и я его запомнила.
Но история этого платья оказалась удивительной: моя тетя  рассказала мне ее – в 1904 году царская семья ожидала прибавления. Александру Андреевну Толстую,  очень уважаемую, пригласили, если родится мальчик, в крестные матери. К предполагаемым  крестинам Александра Андреевна заказала себе это самое платье. После четырех дочерей в 1904 году в царской семье родился мальчик. Но Александра Андреевна умерла до его рождения в том же 1904 году.
Платье ни разу не было одето и перешло с другими вещами моей бабушке. Бабушка одела его два раза : на свадьбу старшей дочери Марии – моей мамы и на свадьбу младшей дочери _ Веры – моей тети. Его-то мне и перешивали. 

Когда в Японскую войну папу забрали, мама кончила Курс сестер милосердия, чтобы ехать с ним на войну.Кончила их и тетя Вера, а баба Леля – фельдшерица по образованию, работала на фронте на Востоке.
Всю жизнь мама была очень деятельной. В Москве в войну 14-го года окончила Университете Шанявского дошкольный и внешкольный факультеты, учила английский на Курсах Бертлица.Во время Гражданской войны работала в Земстве с частными разъездами по Уфимской губернии и летом и зимой, в то же время брала уроки английского языка у Павла Юльевича Блюменталь. Когда судьба забросила нас в Красноярск , работала там в городской библиотеке. В Минусинске одно время заведовала Детским Домом, который стоял в сосновом лесу , за городом. Я ей помогала, возясь с младшими детьми. В Минусинске опять же брала уроки английскоо у какого-то пленного австрийца.
Когда мы вернулись в Москву давала уроки французского.
Развлекаться она тоже любила. В Москву в 1915-16-17 приезжали наши уфимские друзья: А.М.Блинов, А.Я. Шмаринов. С фонта от папы приезжали его друзья офицеры. Мама любила ездить в театры, в рестораны. Когда я была во втором классе. Я заболела корью. Тетя Вера, идеальная семьянинка, очень осуждала маму за то, что та во время моей болезни поехала в модный тогда театр-кабаре «Летучая мышь»: « Ребенок болен, а Маня развлекается!» А я радовалась, когда мама веселилась! Как интересно она после театров рассказывала – о постановках – миниатюрах Балиева, модного тогда конферансье, известного юмориста.
Рассказывала о пародиях на сцены из «Ревизора», где семья городничего просыпается от оглушительного крика петухов за окном, блеяния овец и мычания коров, а девчонка горничная тащит по сцене ночной горшок из спальни, прикрывая его передником не от зрителей, а наоборот, от окон, изображенных на другой стороне сцены.
Миниатюра о Комаринском мужике: бежит по сцене в красной рубахе под пение хора мужик: «Ах ты, сукин сын, Комаринский мужик, - и откуда ты по улице бежишь? Мужик отвечает:»Из театра я московского – переулка Гнездниковского». «А скажи, скажи любезный друг, Касьян, - Почему ты именниник , а не пьян? Очевидно это было в високосном году, когда раз в 4 года , 29 февраля Касьян – имнниник. Касьян отвечает, что я мол сознательный, сейчас война, пить нельзя…
Инсценирована была старинная французская песенка: в винном погребе, под огромной бочкой пьет толстый монах. Упившись, он тут же засыпает. Разверзаются небеса и ангельские головки с крылышками под звон колоколов поют ему каноном : «Братец Яков, братец Яков, спишь ли ты?..»
Любящей общество мама оставалась и в старости. Когда папу сослали на Север, у нас с Кисой ( двоюродной сестрой) образовалась дружная компания молодежи. Приходило много народу. Мама любила эти сборища. Молодежь не стеснялась при ней веселиться, дурачиться, флиртовать.
Основной чертой маминог характера была активная доброта.
В Уфе она приютила заброшенную француженку,  и Мадам стала членом нашей семьи. Тогда же взяла к нам в семью Павла Юльевича Блюменталь, жену его и двух детей, которые в гражданскую войну в отсутствии отца голодали и мерзли ( один из детей в будущем стал министром финансов США), В Красноярске выходила больного китайца, жившего рядом с нами в общежитии. Все соседи по Аптекарскому дому любили ее. Она не умела отказывать в просьбах никому. Помогала делом, советом, участием всем, кто обращался к ней и просто всем, кто нуждался в помощи. Помогая людям, она была в своей стихии. И люди платили ей уважением и любовью.
Самым значительным человеком для меня была и остается Мама.

0

7

СНИМОК СЕМЬИ ХРУНОВЫХ

Стоят:Володя, Коля, едушка, Вера, Шура.
Сидят: тетя Анюта, бабушка, тетя Адя, мама.
Сидят внизу: Сержик, Павлик.
У бабушки на руках Санюра – старшая дочь д. Шуры и тети Ады.








ИЗ ПОЛИТИЧЕСКОЙ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ ТОГО ВРЕМЕНИ

В начале октября 1905 года забастовка переросла  железнодорожников переросла   во Всероссийску политическую стачку.
17 октября был  подписан Манифест  о созыве 1-й Гос. Думы (Депутатом 1-й Гос. Думы был отец двоюродной сестры Кисы – А.А.Андреев. Потом он был арестован, сидел в тюрьме. Был одним из авторов «Выборгского воззвания». Сохранились письма тети Вари того периода.
Оформились партии кадетов и октябристов. Шли еврейские погромы. Иосиф ( будущий муж Натаьи Михайловны) был студентом Киевского Политихического Института. Отец отправил его в Швецарию.
О Конституции того времени говорили так:
«Хоть Конституцию – Нам царь дал куцую _ Через чур узкую, -
Но зато славную, - Истинно – русскую – Самодержавную!»

Работники культуры того времени:
Станиславский и Немирович – Данченко, Чехов, Горький (1868-1936),
Шаляпин, Собинов, Айседора Дункан, К.Ф Юон (художник, учитель  дяди Павлуши), Петров – Водкин ( знакомый тети Веры, предлагавший нарисоватьее портрет), С.И.Танеев, Ю.М.Шокальский – крупнейший географ, океанограф, картограф.

              ОТРОЧЕСТВО
1914 – 1917 год
Папа на фронте.
Чтобы быстрее получать письма от папы , мама решает временно переехать к родителям в Москву. В Уфимском доме поселяются наши друзья – семья Юлия Юлиевича Блюменталь.
Мы живем у дедушке в Аптекарском переулке на втором этаже в большой угловой комнате.  В соседней – семья маминой сестры: тетя Вера с дядей Георгием и маленьким Андрейкой.Дальше – спальня бабушки и дедушки с большим киотом в углу и горящей лампадкой. В маленькой комнате дядя Сережа – студент Петровско-Разумовской Академии.
Самая большая комната – столовая с мебелью красного бархата. За столом у каждого было свое место. Если кто занимал чужое , дедушка наставлял: «С чужого коня среди грязи долой».
Всего пять комнат и прихожая. В кухне большая русская печь.
Вечерами вся семья сидела за чаем, а я тихонько уходила в темную бабушкину спальню, вставала на колени перед киотом  с горящей лампадкой и молилась за папу. Позже  подруга говорила мне: «Вашу детскую молитву услышал Господь, и сохранил вам отца».
Вечерами дедушка любил петь мне и Андрейке солдатские песни: «Солдатушки»,»Вдоль да по реченьке», рассказывал о Хивинском походе, рисовал для Андрейки.
Мама поступила в Университете Шанявского. Слушала лекции на внешкольном и дошкольном факультетах.
Меня отдали в частную немецкую гимназию Мансбах, там учились мои двоюродные сестры – Санюра и Нина Хруновы – дочери старшего маминого брата Шуры. Их емья жила на первом этаже.
Я держала вступительные экзамены по русскому, арифметике, закону Божию. Был еще экзамен по немецкому , но немецкого я не знала, зато, знала французский, и мне его зачли.
Мама пригласила сухую , старую репетиторшу по немецкому, но я не взлюбила ни ее, ни немецкий. После урока, уходя, уже одетая, она часами разговаривала с бабушкой или мамой, а я чувствовала себя стесненной, пока она не уходила. Как-то у них зашел разговор о Царе. Немка сказала, что видела Николая Второго , и что у него тупое лицо. Это услышал дедушка, взволновался, вошел в прихожую, выпрямился и холодно сказал: «Ая имел честь видеть его величество так же близко как вас сейчас. Ничего тупогог в его лице нет». Немка покраснела и стушевалась, чему я была ужасно рада.
В одном из журналов «Нива на первой странице есть фото участников Хивинского похода. На приеме у царя все старые генералы в лентах и орденах, там же и дедушка. В первом ряду Николай Второй.
Стала приходить ко мне и учительница музыки. Полная , высокая , круглолицая, мягкая, но к музыке она меня не приохотила.
После уфимской свободы, шумных игр, беготни с собаками, я не полюбила гимназию с ее немецким духом и немецкой дисциплиной. Училась я неплохо, но оживала только на уроках природоведения, хотя учительница вела урок прискучно. Моими подругами была хорошенькая , кудрявая Катя Рябова, моя соседка по парте и Леля Мальцева , с толстой белокурой косой, внучка миллионера Мальцева. Я была у Лели в гостях – они жили на Немецкой улице. В их саду, на песчаных дорожках стояли столбы с цветными стеклянными шарами, меня  очень удивившие. Мне совсем не понравились эти нужные украшения ( хотя может быть это были цветные фонари) А Леля бывала у нас и играла с моими куклами.
На Страстной неделе говели всей гимназией, кроме немецких и еврейских девочек. Нас парами водили ежедневно в Богоявленскую церковь _ ныне Собор на Елоховской. По субботам еврейских девочек приводили и уводили русские няни – и несли за них сумки. По субботам что-либо делать ( даже донести портфель) у них считалось грехом.
На уроках рукоделия нас учили штопать чулки и украшать вышивками тряпки для пыли.
Я рвалась к приключениям, путешествиям, а мне предлагали … вышиват тряпки для пыли. Кроме раздражения я ничего не испытывала. Где же моя прекрасная уфимская свобода!
Когда я прочла автобиографию Надежды Дуровой, я заметила, что ее воспитывали похоже на меня – тоже как мальчика. В кинофильме «Гусарская баллада» есть сентементальная сцена – прощание с куклой перед побегом из дома. Многие зрители  были от нее в умилении . Но разве было ей до кукол? Ее ждала оседланная лошадь!
Девочек, как и мальчиков, мне казалось, надо воспитывать, чтобы рвались к геройским подвигам.
Позднее на уроках рукоделия мы щипали корпию в госпиталь для раненых. Эта работа уже имела смысл. Щипали мы ее все годы моего учения у Мансбах.
«Перед гимназией по утрам меня причесывали, заплетали косы  мама, тетя Вера или бабушка. Мама меня причесывала хорошо, а бабушка расчесывала волосы так ласково, так спокойно, прямо блаженство.
Милая бабушка! Она была сама любовь, само добро. У них было пять сыновей, две дочери и в те годы – десять внуков. Бабушка всегда излучала тихое умиротворяющее тепло. Она была полна любви к дедушке, детям и особенно к нам, внукам. Как я ощущала эту любовь, ее баловство, так необходимое всем детям.
Дедушка, военный врач был на пенсии, но с начала войны пошел работать в военный госпиталь в Лефортово».
Сделав уроки, я спускалась играть к Нине и Санюре, которых очень любила. Мы играли в зале. Днем она служила дяде Шуре приемной для больных. Он был врач- терапевт, имел частную практику. В войну он работал, как и дедушка , в военном госпитале. Помню его добрым и веселым. В 1918 голу он скончался, заразившись от больных сыпняком.
Часто звали поиграть с нами Маньку и Лидку Кабановых ( как мы их звали). Они жили во дворе, в маленьком флигельке. Во время разрухи в 1919 году  флигель разобрали на дрова, а Кабановых поселили в дедушкину квартиру. Семья была вороватая. Мать их – Малаша и Лидка таскали все, что могли. Сын их – Васька стал настоящим вором. Старшая – Маня- была самой порядочной. Отец – Матвей Иванович работал столяром в трамвайных мастерских. Он был не вредный. После революции, когда дедушка умер, он все расхаживал по двору, разглагольствуя. Что теперь он , рабочий, здесь хозяин. Но результатов его хозяйствования не было видно . Забор и ворота развалились, дом ветшал, крыша протекала.
Нина  и Санюра и я играли с девочками Кабановыми  во дворе в прятки, в лаптуууууууу, в «чижика», прыгали в классики.

Гимназию Мансбах   я недооценила с ее требованиями к аккуратности, точности , с ее педантизмом.

Это была хорошая 8-ми классная гимназия  с тремя подготовительными классами. Начальница и все классные дамы были немки. Классные дамы! Во время уроков в углу класса за столиком сидела с вязаньем классная дама и следила взглядом, чтобы мы не вертелись.Учителям  работать было легко.
Осенью и весной нас водили на гимнастику, на асфальтовую крышу с высокой оградой. Это мы очень любили.
В классе у всех девочек были альбомы для стихов. Конечно, мне понадобился альбом для стихов. Мама купила мне альбом коричневого бархата с прикрепленной металлической розой. Мой альбом был самым красивым. Девочки не замедлили украсить его стихами:
             «Наташа – гимназистка
               Ехала на бал,
              Уронила розу,
             Ангел ее поднял».
  А вот еще:
«Мужа люби,
Бережливою будь,
И розы навеки
Усыпят твой путь».
Больше всего мне нравились смешливые стихи :
            Если хочешь быть счастливой,
           Ешь побольше чернослива,
          И тогда в твоем желудке
         Разведутся незабудки.
               Или
Дарю тебе собаку – прошу ее принять,
Она тебя научит, как хвостиком вилять.

Мои вкусы расходились со вкусами классной дамы, которая проверяла наши альбомы. Она восклицала: «Кто написал тебе такую гадость? Испортили альбом!». Этот красивый альбом был утерян в 1919 году.
В гимназии преподавали танцы, но за отдельную плату. Мне очень хочется, но мама говорит, что денег на это нет. Я только смотрю на эти уроки, а дома показываю, как девочек учат ставить ноги «в 3-ю дивизию» (вместо «позицию») .Зато дома мама сама учила меня бальным танцам: вальсу, мазурке, падеспань, краковяк, венгерке. Я все усвоила кроме мазурки. Мама танцевала прекрасно.
Раз по всей гимназии девочки передавали друг другу шепотом событие: « Начальница в лифте застряла, начальница в лифте застряла.» На верхнем этаже гимназии была квартира начальницы Фелиции Францевны Мансбах, туда ходил лифт. Но я никогда до того не видела и не слышала о лифте. Мне представилось, что горничные затягивают полную начальницу в лифчик, так туго, что не могут её из лифчика освободить.
Двоюродную сестру Кису отдали в женскую гиназию Алферовой на Плющихе. Она жила там на пансионе. Мама по субботам ездила за Кисой и мы отправлялись в Оперу. Спасибо, мамочка! За две зимы 1915-1916 года мы переслушали весь оперный репертуар. «Иван Сусанин» тогда назывался «Жизнь за царя». В опере « Дочь Кардинала» меня потрясла последняя сцена, когда героиню сжигают на костре. Ночью я проснулась с рыданиями, и бабушка сказала, что вредно водить меня на такие вещи. Слышали мы оперы, которые потом больше не ставили: «Искатели жемчуга» Бизе, «»Аскольдова могила» Верстовского. Запомнила постановку «Кармен», «Евгения Онегина», «Севильского цирюльника» и «Демона», где Тамара в венке из роз, лежит в гробу и звучат церковные песнопения, а об ее душе спорят ( у подножья монастыря)  Демон и белоснежный Ангел с огромными крыльями.
Смотрели пьесы : « Мадам Сен-Жен», балет «Фея кукол», комическую оперу «Иванов Павел», со смешными карикатурными учителями и хорошенькой шпаргалкой. В Художественном – «Синюю птицу» видели с превосходной сценой «В царстве неродившихся душ», где беспощадный огромный старик с косой – «Время» - отбирает на корабль плывущих на Землю детей, которым настало время родиться.
Днем, по воскресеньям, ездили в Политехнический музей на лекции путешественницы Корсини.  Мы слушали об Индии, Африке, Японии, Китае, Сев. Америке, Австралии, Египте.
Я мечтала путешествовать по всему миру и зарабатывать деньги. Но моя сестра сказала: «Ты же стесняешься двух слов сказать при посторонних». Это правда – я была жутко застенчива…
В понедельник мы не высыпаемся. Бабушка маме: «Пусть Наташа не ходит сегодня в гимназию, пусть выспится». Я, счастливая, потягиваюсь, засыпаю опять. А Кисонька, завидуя мне, едет на извозчике , через всю Москву , на Плющиху, в свою гимназию.
Скучая по свободе, я как-то сидя за уроками, сочинила стихи п в глро лес, речку, природу. Помню только конец : « … и щебечут где-то славки в глубине леска». Показала маме. Она осторожно спросила: « А ты их не списала?».
Читаю с упоением книги: Олькотт «Маленькие женщины» ( ее автобиография» в 4-х частях. Ее же «Юность Розы», «Под сиренями».
У Нины Хруновой беру тома Чарской «Княжна Джаваха», «Сибирочка», «Лесовичка», роман о Надежде Дуровой, - все о героических девочках, все увлекательные. Но мама Чарскую не любит – « тот же Пинкертон для девочек».
Мама ездила на свидание с отцом, кажется в Краков. Однажды в газете, в столбце, где перечислялись фамилии убитых офицеров, напечатали папино имя. И был некролог. Известие оказалось ложным – мы имели письма  от папы и после того боя, в котором он якобы убит. Но все равно тревога  была отчаянная. Впоследствии, после наведения справок, корреспондент извинился перед мамой.
Зимой приехал с фронта папа, мой обожаемый папа. Я вернулась из гимназии и бежала вверх по лестнице на второй этаж, задыхаясь и путаясь в тяжелой шубе. Папа стоял на площадке, у него подкосились ноги. Он присел и, протянув руки, сказал: »Милая моя!» Потом поднялся, взял меня на руки и понес в комнату

«Деревня летом – рай» Грибоедов.
Летом, 1915 года тетя Варя, мама Кисы , пригласила нас погоститьв Калаевку. Мама позвала и мою немецкую репетиторшу, предупредив: « Только ведь в деревне на обед одна баранина, вы будете ее есть?» Я в душе взмолилась, чтобы она сказала : «Я баранины не ем». Но она закатив глаза к небу восторженно воскликнула: «Я обожаю баранину!» Я испугалась, что лето мое будет безнадежно испорчено. К счастью она все-таки не поехала с нами.
До Набережнх Челнов плыли пароходом по Каме и Белой. Оттуда 200 верст на лошадях. Ночуем в Башкирских деревнях. Башкирские избы чистые, чище , чем у русских.
Заехали погостить в Узун- Бурун.
По вечерам я помогаю бабушке Наде: кручу ручку сепаратора.Сливки отделяются от парного молока и тонкой струйкой стекают в отдельное ведро. Сильная струя снятого молока льется в другое ведро.
В Узун-буруне живет бабушка Настя, приезжает Киса и ее брат Боря – студент Казанского Университета. Боря приехал как-то раз в сумерки. Мы с Кисой ждали его и, услышав, колокольчик, побежали встречать на дорогу. Он вылез из плетенки, поцеловал Кису и подал мне руку, улыбаясь: «здравствуй, Наташа!» Я посмотрела в его черные глаза и влюбилась с первого взгляда, не осознавая этого.
Мама сос мной , Настей и Кисой ходила купаться «на канаву» - канал прорытый для мельницы. Киса и Настя меня дразнят: « Нас целая рать – пошли Наташку драть!» Очень было обидно, но купаться было прекрасно.
Терраса бабушкиного дома выходила в большой запущенный вишневый сад. В глубине сада стояли скамейки . Я уходила туда учить немецкий, но ничего не получалось. Меня разыскивал Боря и мы начинали бегать, ловить друг друга , прятаться. Очень весело было играть с ним.
Из Узун-Буруна  поехали в Калаевку за 40 верст на лошадях – мама со мной и Алешей и отдельно Боря с Кисой.
Калаевка! Наслаждением было лето , проведенное на приволье.Каждый день приносил новые радости. Кискины братья – студенты – Толя, Боря и Гора и гимназист Леня были внимательны к нам, старались доставлять нам побольше развлечений.  Их деревенские друзья переделали Толю в Толиса ( по образцу Боря – Борис) и он навсегда остался Толисом.
Мы часто собирались на террасе дома. Там нас любил снимать Леня. Здесь, лунными вечерами, мы усаживались на ковре и пели « Хаз-Булата», « Из-за острова»,»Коробушку», Любимой песней Горы были «Золотые горы», а Бориса «Мы случайно с тобой повстречались, было много в обоих огня». Я пела : « В обоях огня» , - и мне представлялось: сидят двое в комнате и не замечают, что горят обои…
Сохранились два прелестных снимка «семейное гнездо в Калаевке – лето 1915 года».
На верхнем снимке слева направо  стоят: Гора, мама, Борис, дядя Гриша ( сидит), Толис, тетя Леля Соколова.
Второй ряд: Киса, Настя,  я , бабушка  Надя, Миша Соколов, тетя Варя, Павлик Харкевич на велосипеде( погиб в войеу на фронте, остались сыновья  Станислав и Юрий), тетя Ганя – жена дяди Гриши - Агафья Никитична.
Внизу :  Алеша – брат, Вера Харкевич, Леня, Тося Соколовы.
На нижнем снимке : Гора, Настя, ТОлис, Боря, Я.
В другом ряду: тетя Варя, Леня. Бабушка Надя, мама.
Внизу: Алеша – брат, Киса.
Перед съемкой тетя Варя сказала своему любимцу Алеше, который лежал на ковре: « Обопрись на ручку». Алеша держал в руке яблоко и « оперся» на другую свободную руку.
Дом в Калаевке был просторный. Из столовой дверь выходила на террасу, обсаженную сиренью. Вниз спускалась                          тропинка к Ику, где стояла купальня. Сразу за домом была большая березовая роща. Я уже сознательно наслаждалась бескрайними башкирскими далями, петляющей рекой Ик , полями, зелеными холмами – предгорьями Урала.
Огромную радость доставляла мне верховая езда.Тетя Варя прикоепила мне Игреньку. Кисе – Байкала. Я привыкла к езде рысью, довольно мучительной вначале из-за тряски. Как я была горда и счастлива, когда садилась самостоятельно в мужское седло. Я ездила в мальчиковом костюме.Киса на Настином дамском сидле. Мы часто ездили с Кисой в деревню Усы к дяде Грише за 7 верст от Калаевки. По полям через овраг «Гремучий ключ» - на дне был овраг с ледяной водой.Сейчас по этой дороге ходят дяди Гришины дети в школу из Усов  в деревню Карповка на берег Ика. От Калаевки не осталось и следа. ( Название «Калаевка» по башкирски «Кара- игла» , русские переделали в Калаевку).
Мы с Кисой ехали верхом мимо уютного «Бабушкиного хутора2, стоявшего у дороги. В то лето на хуторе никто не жил. За ним был глухой лес с ключом недалеко от дома. В лес нам не позволяли ходить одним. Со взрослыми мы там на полянах собирали землянику и костянику.
В этом лесу я увидела таинственный цветок, похожий на нарцисс, но с серыми, очень тонкими прожилками. Всю жизнь я вспоминала этот цветок. Он снился мне во сне… Я вдруг увидела эти цветы                        , только мелкие , на Волге, близ Ложкина , уже в наше время.
Как-то мы с Кисой возвращались верхами от дяди Гриши из Усов. Моя лошадь, почуяв дом, понесла. У меня захватило дух, сначала я испугалась, но сразу почувствовала восторг от скачки. Игренька круто завернул с дороги  , вскачь влетел во двор и всиал у конюшни. Я была наверху блаженства.
Раз ТОлис поздно вечером поехал осматривать лес и  взял меня   . Я была горда и счастлива. В лесу ехали рядом по тропинке. Толя отстранял от меня ветки. Сквозь деревья сияла полная луна. Мы ехали очень тихо… Эта поездка была сама поэзия.
Иногда мы ездили в березовый лес за груздями. Взрослые шли пешком, а нас , детей везли на телегах. Груздей было обилие. Мня учили , как их доставать из-под  земли, из-под листьев и мха, где они росли семьями. Помню их чудный запах и и запах черной мягкой земли. Назад грузди везли на телегах. Мы все шли пешком.
На гумне за усадьбой стояли высоченный скирды хлеба.   Мы с Кисой скатывались по скользкой соломе хотя это запрещалось – портился хлеб.
Залеезали мы в гороховое поле – за стучками. Раз объезчик заметил нас и стал выгонять, приняв за деревенских девочек с Карповки.
За амбаром ощенилась дворовая собака. Мы с Кисой днями играли со щенятами, укладывали их спать, кормили .  пеленали. Алеша любил играть с пушистыми, косолапыми, ласковыми кутятами, Есть фтакая фотография.
У Кисы прочла «Пиноккио», «Сказки Кота- Мурлыки» Вагнера, сказки Киплинга.
Приехала погостить тетя Леля Соколова с сыновьями – моими двоюроднымибратьями Мишей и Тосей.. Тося и Алеша – брат ходили в военных гимнастерках , в погоах и портупеях. Миша облюбовал себе темно- красный грузинский бешмет. Откуда они взялись ? – Тетя Варя ездила с детьми га Кавказ по Военно=Грузинской дороге.Всем им там  были куплены грузинские бешметы с газырями, кинжалы и папахи. Мальчики вырослм и эти костюмы переходили к нам.
Путешествуя по Кавказу, все нашли, что Калаевка лучше и просились домой, оставаясь равнодушными в Кавказским красотам.
Миша был веселым выдумщиком и озорником. Когда его , Тосю и Алешу фотографировал Леня. Миша с веселой физиономией показал Лене язык,Тося закачался от смеха, Алеша хитро улыбнулся, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Ямочки на щеках остались у него и у взрослого.
Помню , кА Толя ходил по гостиной « меряя» комнату длинными ногами в сапогах. Мы с Мишей, лежа на животах, ухватившись    за его ноги, катались по полу. Так он долго таскал нас за собой и мы вытерли весь пол одеждой.
Как-то за обедом бабушка Надя попросила добавит ей второго. Гора «вежливо» сказал: «Ешь,ешь, пока не посинеж». Бабушка онемела. Тетя Варя разволновалась, выговорила Горе за грубость, но бабушка, «проявив дворянскую гордость» - сразу же велела закладывать лошадей  и , забрав Настю, уехала к себе в Узун- бурун.
Еще одно яркое воспоминание: ловля рыбы острогой. В августе братья взяли меня и маму ночью на Ик. Но носу лодки разожгли на железном листе костер и бесшумно отплыли от берега. Пламя освещало в темной воде неподвижно стоящих больших сонных рыб. Мальчики , стоя, нацеливались, били в них острогой и вытаскивали в лодку. Рыбы отчаянно били хвостами. Требовалась ловкость и умение в этой охоте. Вода преломляла отражение , нужна была сноровка и мгнвенный расчет, чтобы рыба не ушла. Азартно было очень..
Лето кончилось в Москву в гимназию я поехала с тетей Варей , С Кисой и Леней.
Остановились по пути в Казани у друзей тети Вари. Там я впервые прочла бульварные приключения Ната Пинкертона. Таких книг я еще не читатла. Прочла и Тиля Уеншпигеля. Толстый монах, которого посадили в клетку и насильно кормили , поразил и испугал меня. Я много лет его боялась.
Мама с Алешей вернулись в Москву позднее.

0

8

Москва 1915 – 1917 год.
- Папа в Австрийском плену.
- С тетей Варей к Серебряковым.
- Игры в войну с Кирюшей и Олей Хруновыми.
- Февральская революция.

Папа в Австрийском плену в лагерях Браунау, потом в Терезенштадте ( В войну 1941-1942 году там будут немецкие лагеря смерти)
Мама посылает  ему посылки. В длинные коробки с макаронами вниз подкладывает свежие газеты. Папа их получал. От него приходят только открытки, иногда на дветрети замазанные цензурой.
Мама в Университете Шонявского заканчивает внешкольное и дошкольное отделение Педагогического факультета.
После войны хочет открыть в Уфе детский сад.Закупает пособия, литературу. ВЫПИСЫВАЕТ ЖУРНАЛ «Свободное воспитание», где сотрудничает Крупская..
Летом 1916 года тетя Варя взяла меня с собой в гости в Покров за 80 км от Москвы к двоюродному брату – дяде Мите Серебрякову. Я впервые познакомилась с семьей дяди Мити – тетей Олей. Верой ( моей сверстницей) и младшим Борей. С Верой мы дружим до сей поры. Я еще дважды ездила к ним. В последний мой приезд дяди Мити и Бори уже не было. Боря погиб в детстве – пошел с товарищами в лес             и там его нечаянно застрелили ребята из ружья.
Вера тоже неоднократно приезжала к нам в Москву.
В 1921 году Серебряковы переехали в Ковров..
В Москве гостит семья дяди Володи. У них только что родилась Маруся.
Приезжает с фронта дядя Павлуша с офицерским Георгиевским крестом. Мы с Кириллом не отходим от него.
Мы дети: я, Кирилл, Оля все время играем в войну. Сражаемся, бегаем, прячемся, берем друг друга в плен, получам за храбрость Георгиевские Кресты. Даже куклы у нас ходят с крестами сестер милосердия. Играя в войну, маршируя по двору, мы распевали: «Я хочу вам рассказать ( два раза)- Как шли немцы Польшу брать ( 3 раза) – Да! – Шли огромным скопом – И пришли к окопам ( 3 раза) – Да! – Тут и стоп – Испустили немцы вздох – те то «Ох!» . не то «Хох» - Но и вздох им не помог ( 3 раза) –Да!» - Зато лишают Мольтке чина, лишают чина _ Господа!
Пели  и «Соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поет!..»

В Москве стало голодно. Продукты достаем с трудом. За хлебом огромные очереди. Когда ко мне приходят учительница музыки и немка , мама угощает их круглыми булочками и чаем. Мне очень хочется этих булочек. Молока не види совсем. Сахар исчез.
В журнале «Сатирикон» помещаются карикатуры, обыгрывается нехватка дров : «Догорай, моя лучина, догорю с тобой и я». К романсу «У камина» приделывается новый конец : «И поверь, что любовь – это тот же камин, - где сгорают все лучшие грезы. Только разница в том, что любовь дорога, а дрова еевдвое дороже». Помню карикатуру как раньше пили чай с сахаром в накладку, потом – в прикуску, а теперь – вприглядку : сидят два старичка за чаем  и смотрят на привязанный за нитку кусочек сахара.
Помню отлично февральскую бескровную революцию – свержение самодержавия – 12 марта. Колонны демострантов. Красные флаги. Песни «Отречемся от старого мира».»Варшавянка». Я всех их уже знаю. Мама радостная, возбужденная прикалывает себе, мне и Кисе красные банты на грудь и мы идем смотреть демонстрацию. Идем пешком до Кузнецкого. Мама твердит: «Смотрите, запоминайте, это история!» На Кузнецком толпа останавливается: на черном грузовике с черным флагом анархисты говорят речи.
Дома помню листы газет с крупными буквами    : ОТРЕЧЕНИЕ НИКОЛАЯ ВТОРОГО ЗА СЕБЯ И НАСЛЕДНИКА. Во весь лист газеты печатают только отречение, без всяких комментариев. ОТРЕКСЯ В ПОЛЬЗУ БРАТА МИХАИЛА. Внизу – буквами поменьше : «По слухам Михаил тоже отрекся от престола».
После февральской революции                1917 года, летом , мама поехала в Петроград на прием к Главе Временного правительства князю Львову хлопотать о возвращени папы из Австрийского плена. Львов обещал ей содействие в порядке обмена пленными.
От папы перестали приходить вести.
Дедушке стало трудно содержать большую семью. Мама решила вернуться снами в милую дорогую Уфу, где по письма, жили легче. В наш дом! В наш сад! Летом 1917 года мы едим в Уфу.

0

9

УФА ( 1917 – 1919 гг)
- Работа мамы в Земстве.
- Семья Блюменталь. Дружба с Ирой Блюменталь.
- Уфимская гимназия.
- Игры с соседскими мальчиками.
- На даче у Толстых. Мы с Алешей Тонем.
- Мадам .
- О брате Алеше

Вернувшись в дорогую сердцу Уфу, как мы обрадовались, что при доме осталась наша милая Даша, которая даже позаботилась оставить для меня щеночка от 3-й Дамки.Жизнь в Уфе была намного сытнее московской. Даша с базара носила четвертями (бутылки 1 четверть ведра) молоко, о котором мы в Москве забыли. Было мясо, масло, белый хлеб.
Мама поступила на работу в Уфимское Земство. Работа нелегкая, с частыми разъездами по губернии. Открывает и контролирует                    народные библиотеки, обследует школы. Ездит на лошадях зимой, в морозы. Приезжая домой, вылезает из саней вся закоченевшая.
Всегда привозит продукты. Раз привезла кадушку липового меда. Сахара давно не стало. Мед поставили в подпол. Моей обязанностью было перед вечерним чаем лезть  в подпол и наполнять медом вазочку к чаю. Там я наедалась меду вволю.
Получаем горестные письма из Москвы: скончался дедушка, скончался мамин брат – дядя Шура, заразившись от своих больных сыпняком. Мама долго и горько плачет.
Я огорчилась , когда увидела, что мою библиотеку изрядно потрепали сыновья Юлия Юлиевича – Сережа и Митя.
Оба они погибли в войну в 1941 году на фронте, а Юлий Юлиевич был репрессирован за немецкую фамилию, жил в Алма-Ате и там умер.
В бывшем доме Шмариновых ( они жили теперь в Киеве) поселилась семья брата Юлия Юлиевича – Эрнеста Юльевича Блюменталь из Риги, где он был редактором какого-то художественного журнала. Жена его была актрисой ( красивой, ухоженной, но располневшая).У них было три дочери – две уже взрослые – Нина и Галя. Они скучали в провинциальной Уфе по любимой Риге.
В 20-х годах Галя жила у нас в Аптекарском , училась в театральной студии и водила меня по контрмаркам набесчисленные спктакли Луначарского , к Мейрхольду на «Лес»  и в другие театры.
А самая младшая – Ира была моих лет. Она очень гордилась, что ее мама играла в Рижском театре Мать в Синей птице.Иру я полюбили ужасно. Она была прехорошенькая, с  золотыми кудрями , серо-голубыми глазами, нежным цветом лица, вся бело-розовая, подвижная, хорошая подруга для игр.
Осенья мама отдает меня в Уфимскую гимназию в 3-й класс. Учится мне было легко и весело, московская программа была выше, тебования больше , и здесь я оказалась первой учиницей. Ничего не делаю, дружу со всем классом, веселюсь и постепенно скатываюсь вниз. Разболталась, отвыкла заниматься. В 4-м классе оказалась среди последних и меня оставили на второй год.
У мамы не было ни сил, ни времени следить еще и за моим учением : работа, маленький Алеша. Дом, а главное – она верила в меня. Мне было стыдно перед мамой , но эту травму я прятала глубоко в сердце, много работала по дому, старалась хоть этим не потерять ее уважения. Получая двойки, я судорожно хваталась за учебники, видела, что уже не догоню класс, вспоминала папины смешки, что хорошо учатся только зубрилы , махала рукой и убегала играть с собаками.
Как-то я и Ира зимним вечером побежали в сад. Вообще , зимой мы туда не добирались. Он был завален сугробами. А тут…
Все деревья в блестящем инее сияли и переливались волшебным светом. Казалось, что этот лунный волшебный сад бесконечен, что мы стоим у входа в прекрасную таинственную страну. Мы любовались, не ощущая мороза. Потом опрометью побежали домой, чтобы описать эту сказку.
Тетя Варя с Кисой жили у нас. Их дом в Калаевке сгорел, имущество растащили. Киса училась в моей гимназии на одни пятерки и вдруг получил 4 по географии. Она рыдала , не осушая глаз.Тетя Варя сидела у ее кровати. Киса, лежа, плакала в подушку. В это время я вбежала в комнату, щелкая кнутом, за мной с веселым лаем неслась Мушка. Тетя Варя укоризненно Кисе: «Рыдаешь из-за четверки, вот Наташа – на второй год оставлена , а веселиться». Киса посмотрелана меня и тоже рассмеялась.
Тетя Варя меня очень ценила – писала мне впоследствии – « ты живой человек, предприимчивый и смелый». Тетя Варя очень любима всеми, очень ее любил и уважал папа. Она была инициативна, любознательна. Она усроила в КАлаевке обсерваторию с телескопом. В юности стреляла в прокурора, к счасью промахнулась. Это дело с трудом замяли. Говорили, что я похожа характером на тетю Варю. Ноя думаю, чтобольше похожа на дядю Сашу Харкевича с его оптимизмом, любовью к шутке, забавным историям.
Мы дружили и с соседскими девочка ми – Люкой Уразовой и Ниной Кржыжановской. Нина была младше нас, но живая, самобытная, веселая.
С ее старшими сестрами  - Соней ( врачом ) и Таней ( биологом), я встречусь в 60-е годы в Ленинграде. От них узнаю, что Нина умерла молодой, оставив дочку. Брат их Коля, в 20-х годах учился в МВТУ , часто бывал у нас со своими товарищами, влюбился безнадежно в Кису. Погиб в лагере.
Ира, Нина, Люка и я были неразлучны. Мы познакомились с сосдскими мальчишками наших лет Левой и Алешей Осоцкими, Жоржиком Бучгацким, Андрюшей. Они лазали к нам в сад через забор. Мы играли в прятки, гонялись по саду. Веселая была жизнь – какие уж там уроки! Мне и Ире нравился кудрявый Лева – кадетик. Из соседнего сада мальчики ломали белую сирень для нас. Мы их дразнили, но тайно симпатизировали.
Летом во дворе увлекались лаптой. Бегали до изнеможения. Сделали во дворе крокетную площадку, с азартом гоняли шары, рокировали, выходили в «разбойники», «закалывали» противников и, «закалывались» сами . Зимой с упоением играли в снежки.
Бедного Леву постиг  жестокий конец . В 1919 году  с кадетским училищем  всех вывезли из Уфы в Владивосток, оттуда пароходом в Японию. Пароход затонул и , все дети погибли.
Мама была знакома с уфимскими Толстыми. Мы бывали у них. Я играла с их воспитанницей Паней. У них были два чудесных Шпица : Плут и Тюпка. Мадам Толстая пригласила нас ( в 17 – м или 18-м году) в свое имение под Уфой за Белой. Мы с Паней прводили все дние на пруду за домом.. Сделал плот – положили поперек двух досок старую двь , и катались на этом плоту вдоль берега , гребя деревянной лопатой. Мама пришла посмотреть с Алешей. Алеше очеь хотелось покататься на плоту, и мама сказала , чтобы я взяла Алешу, что я боялась сделать сама.
На другой день было воскресенье, и мы вдвоем с Алешей           побежали на пруд. Когда я оттолкнулась лопатой от берега и плот поплыл, Алеша испугался, вцепился в мои руки, ия не смогла грести. Плот вынесло на середину. Алеша цеплялся за меня раскачивая плот. Одна доска вышла из-под двери, другая встала, мы упали в воду…. Я инстинктивно прижала к себе Алешу, плавать я не умела. Раза два вынырнула и стала захлебываться..
На другом берегу сидели мужики у разложенного костра. Было воскресенье и они отдыхали. Увидев нас, побежали, один бросился в воду. Мы вцепились в него. Я помню бородатое лицо нашего спасителя. Я крепко ухватила его за шею и он тоже начал тонуть. Остальные мужики шестами и палками вытащили всех.Но этого я уже не помнила. Очнулась я на берегу. Меня ведет какой-то парень и ругательски ругает. Алешу несут на руках.Мама , бледная выбегает на крыльцо. Нас раздевают, растирают, поят чем-то горячим, укладывают в постель. Я начинаю рыдать: «Мамочка, как там было темно, как страшно».Я видела зеленую мутную воду, я видела смерть.
Потом я спросила- а что было бы , если бы мы утонули? Мамам сказала, - я бы бросилась за вами, разве я могла бы жить.
Мама щедро одарила наших спасителей.
На другой день мы уехали в Уфу. Переезжая Белую на лодке, я спрятала лицо маме в колени- не могла видеть воду.
Мама потом с гордостью говорила, что я не растерялась, держа Алешу , спасла его.
Мадам Толстую я не помню. А Петра (Петровича) Толстого помню хорошо. В разгар Гражданской войны его взяли красные  заложником, в числе других уфимцев, увезли на барже по Белой и всех расстреляли.

О дорогой незабвенной нашей Мадам (учительнице французского). Где мама её нашла? Каким ветром занесло эту старушку француженку к нам? Как её звали? Кажется, Луиза. Стройная, подтянутая, в черном платье, с высокой седой прической, с красивым лицом, черными глазами, небольшим носом с горбинкой, красивая и в старости. Она почти не знала русского языка. Сначала она ходила к нам заниматься, а потом заболела и мама послала меня её навестить. Она лежала в промерзшей комнате с голыми стенами. Я поразилась ее бедности. Рассказала обо всем маме,  и нам стало её жаль. Я предложила отдать ей свою комнату. К этому времени у меня уже была своя небольшая уютная комната. Мадам переехала к нам. Она сердечно полюбила нас, со мною занималась чтением и диктантами. Алеша сделал в языке огромные успехи, стал думать по-французски, с приходящими мальчиками заговаривал по-французски, потом спохватывался. Мадам знала очень много французских песенок, была музыкальна, подирала на пианино мелодии песен, пела с нами. Читала нам «Войну зверей». Гуляя с Алешей в саду, что-то вязала для него, штопала, чинила его одежду, чулочки. Она обрела у нас семью и мы полюбили ее.
Когда мы поехали на Восток, мма предложила ей поехать с нами. Но Мадам надеялась пробраться в Москву, а затем на Родину во францию.
В жестокую зиму 1919 года она умерла от голода в Уфе…
По французски Алеша начал читать раньше, чем по-русски. Мадам учила его французским буквам, и пела при этом, перебирая весь алфавит. Алеша пел с ней.
Когда , став взрослой, в эвакуации, в 1942 году  я стала заниматься в Чарышском детсклм саду французским  эти песни не сходили с детского репертуара. Так и во всей моей последующей работе с детьми.
В 30- х годах, живя в Сталинабаде, я увидела у брата Алеши Ромен Ролана на французском языке. Я очень удивилась: «Ты читаешь?» Он улыбнулся: «Не зря Мадам за мной ходила…»   
Алеша был прелестный , милый и очень добрый мальчик. Да и взрослым остался таким же. В 1937 году , в Сталинабаде на почте меня остановил какой-то рабочий и спросил, - Вы не Наташа Харкевич?Это оказался крестник и воспитанник нашей кухарки Даши. В Уфе он приходил к нам, играл с Алешей, Даша его подкармливала.
Я привела его в гостиницу, где мы жили, познакомила с Иосифом, показала только что родившуюся Роксану. Стали вспоминать об Уфе, детстве. Он рассказал о неизвестном нам случае с Алешей. Петя катала Алешу на санках, нечаянно вывалили, Алеша сильно ушибся и горько заплакал. Петя испугался,  Алеша заметил его испуг и плача сказал: «Петя ты не бойся, ты только не бойся, я никому не скажу.» Петя с большой нежностью вспоминал этот случай.

Гражданская война.
- Саша большевик и тетя Леля Толстая
- Уфа переходит из рук в руки
- Семья Юлия Юлиевича Блюменталь
- Моя работа по дому
- Возвращение папы
- Переезд тети Вари с Кисой и бабушек
- Гибель Бори
- Кончина бабы Сони
-Чтение Уэлся
- В Чебаркуль летом 1919 г.

0

10

Началась гражданская война…
Однажды принаступлении белых мы спрятали в папином кабинете несколько человек большевиков – подпольщиков. Всю ночь у них горела печка, они жгли бумаги.
Другой раз мама и Даша спрятали красногвардейца, совсем молоденького. Он был пьян, его могли расстрелять.
До возвращения папы , жил в его кабинете племянник Блюменталей – «Саша большевик». Молодой, угрюмый, неразговорчивый. Он уже перенес тюрьму и ссылку.
В это же время жила у нас подруга маминых юношеских лет – тетя Люля- Ольга Васильевна Толстая. Веселая , кокетливая, очень женственная, всегда нарядная. Она носила французскую фамилию своего мужа – Фланден. Она долго жила во Франции, лучше говорила по французски, чем по русски. С Фланденом разошлась. Он впоследствии был французским министром.
Мы любили тетю Люлю за ее жизнерадостность, живость. ею увлекся  19-ти летний «Саша-большевик». Начался роман.
Впоследствии при Советской власти у него был крупный пост в Уфе и жили они, вероятно, безбедно.
Гражданская война бушует…
Уфу занимают то белые, то красные, то чехи, то даже какие-то французские военные части.
Когда приходят красные            - в нашей гимназии открывается советская школа – а нас, гимназистов, переводят в  здание бани. Мы туда ходим со своими стульями ,и нас дразнят – «банщицы».
С белыми к нам докатилась «бабушка русской революции» - эсерка Брешко Брешковская.Прекрасный оратор. Она выступала в нашей гимназии. ЕЕ прекрасная речь о служении народу произвела на меня потрясающее впечатление.
Когда Уфу заняли французские части , французских офицеров поселили в верхних этажах нашей гимназии. Во дворе гимназии они играли в футбол.Это была новая игра, девочки на переменах смотрели на игроков, не отрывая глаз.
Я решила подшутить над своей одноклассницей – она просит поговорить с офицерами по-французски. Мы тихонько пробираемся  к ним на третий этаж и я говорю первому встречному в коридоре:
« Эта девушка хочет с вами познакомиться». Офицер щелкает каблуком, вытягивается и с любопытством смотрит на мою подружку.» Что ты ему сказала?» - тревожно спрашивает она. «Что ты хочешь с ним познакомиться» - она взвизгивает и бросается вниз по лестнице, я тоже визжу и бегу вслед за ней.
Семья Павла Юльевича , третьего брата Блюменталь очень нуждалась и голодала. Уфу заняли красные. Жена его  Лариса Михайловна , была не приспособлена к трудностям. Мама, посоветовавшись со мной пригласила их к нам в дом. Поселились они в детской – самой большой и светлой комнате. Я стала спать в столовой на кушетке.Алешину кроватку из детской перенесли в мамину спальню. Блюментали жили и питались с нами всю зиму. С их тремя детьми – Мишей, Таней и Соней мы хорошо играли. Они были младше меня. Мы играли в школу, я учила их читать  и писать.
Юлий Юлиевич Блюменталь – был художник. Он сделал карандашные портреты меня, Алеши, Кисы за игрой в Хальму, папы.
Летом он брал нас в окресности Уфы на этюды. Он писал прекрасные пейзажи.
Раз мы пошли в деревню Черниковку. Было жарко, воды мы с собой не взяли. Утоляли жажду помидорами. С тех пор я много лет не могла выносить даже запаха помидоров.
Некоторые пейзажи Юлия Юлиевича висели у нас в столовой. Помню один , с золотистым горчичным полем… Писал и портреты. Хороший портрет был его матери. Начал писать меня. Я одевала светло лиловое платье , садилась на диван в кабинете. Портрет был почти закончен. Юлий Юлиевич увез его с собой в Сибирь. Как-то он ехал на лошадях и его ограбили – взяли все вещи, в том числе и мой портрет.
На папином карандашном портрете ( не очень удачном – у папы был красивый прфиль) Юлий Юлиевич написал «1919 год – В своем ваоне из Златоуста в Сулею». Папа работал тогда уполномоченным Красного Креста. Начальником его был князь Куракин. Папа потом стер эту надпись. 
Даша сбивается с ног хождением на базар, готовкой , мытьем полов, уборкой семи комнат, топкой печей во всем доме. Я много и охотно ей помогаю: приношу дрова (дворника нет), расчищаю снег на улице перед домом, расчищаю тропинки к колодцу , к саду: надо расчичтить дорожку от дома через весь двор и до середины сада, где стоит колодец. Сугробы выше моего роста. Колодец весь обледенелый, насос не работает. Я привязываю к ведру замерзшую веревку, спускаю его     и колочу  им, разбивая в колодце лед. Вытаскиваю ведро и, обливая ноги и пальто, тащу ег домой. Валенки мои рваные. И за Алешей надо ухаживать. Няни у него давно нет.
Неожиданно от папы приходит телеграмма из Бирска. Он едет домой! Он возвращается из плена! Он так близко от нас!
В доме начинается суматоха, радостная уборка. Готовимся к его приезду, шальные от счастья! Боимся , что телеграмма чья-нибудь злая шутка. Очень давно мы не имели никаких вестей от папы.
Приехал папа днем. Я сидела с Мадам за французским диктантом. В окно со двора кричит Нина Крыжановская : «Папа приехал!» Я не могу ей поверить сразу, кричу ей задыхаясь диким голосом:»Врешь!2  Оборачиваюсь- в дверях детской стоит папа в дорожном запыленном пальто, худой со счастливым лицом. Я бросаюсь к нему. Выбегает мама, обнимает его : «Ах, Миша…»
Мы идем в папин кабинет, закрываем дверь, садимся на диван. Я рыдаю от счастья, не могу успокоиться. Папа растроганно: «Ну, что ты, что ты». Сидим долго обнявшись. Вечереет. Идем в столовую, где сияющая Даша и робеющая Мадам приготовили нам чай. Папа останавливается у стола: «Милый самовар!Милая лампа!» - голос его дрожит.
Когда Уфу занимают красные – папа, Павел Юльевич и другие мужчины –«уезжают в командировку».
В 1919 году  Павел Юльевич едет, как и мы , на Восток , с семьей. Добираются до Владивостока. Оттуда едут в США. Павел Юльевич там преподает русский язык в каком-то военном колледже, где учится его сын Миша (Майкл Блюменталь). Павел Юльевич бывал во МХАТЕ, который тогда ездил на гастроли. Разговаривал со Станиславским.
Мама с Дашей зарывают в подполье(где стоит кадушка с медом) в землю папины ружья, револьвер, трофейный австрийский штык в виде кинжала, который привез с собой.
Жизнь в Уфе становится голоднее. Экономим дрова, в доме холодно.
Даша, как всегда соблюдает посты. В кухне на столе стоит бутылка с зеленым конопляным ароматным маслом. Как вкусно есть с ним вареную картошку.
Зачем-то я зашла во времена красных в Советскую трудовую школу, открытую в бывшем кадетском училище. Я с завистью смотрела, как в перемену молодые учителя ходили с учениками , которые их обнимали, ластились к ним – разве возможно было в гимназии что-либо подобное?
Грят помещичьи мения. К нам из Узун- буруна приезжают бабушки Вера , Надя и Соня. Бабушка Анна умерла в Узун-буруне.
Тетя Варя с Кисой уже давно живут у нас вбольшой детской. Я сплю у бабушек на диване. Они занимают гостиную и кабинет. В гостиной за круглым столом бабушки раскладывают пасьянсы и мы все вечерами сидим у них.
Однажды поздно, когда я уже лежала, пришел папа, очень мрачный, долго хмурился,молчал. Потом сказал:»Боря убит» Бабушки заплакали. Пришла мама , легла ко мне , тоже заплакала. Вернулась тетя Варя, замерзшая, стала у печки греть руки. Спросила: «Что случилось?»Все молчали. Она опять тревожно : «Что случилось?» «Боря ранене»,_ сказала бабушка Вера. Она повторяла: «Тяжело? Опасно?» - молчание. – «Он убит?» - спросила она со страхом,- «Убит?» Она закричала в голос, боясь верить себе. Папа сказал: «Да». Вбежала Киса ,бросилась к матери: «Мама, мама!» Все заплакали навзрыд. « Мучился?» - «Нет , сразу». «Самый интересный из всех, - произнесла, рыдая тетя Варя, - и всего хуже были у меня отношения с ним». «Помилуй, Варенька, какие у тебя могли быть с сыном плохие отношения?» - говорили бабушки. Все долго молчали. Потом тетя Варя встала, сказала Кисе : «Пойдем. Спасибо, что вы делите наше горе».»Это наше общее горе», - ответил папа.
Боря был вторым сыном. Старшим был Толя. Толя приехал к нам в Уфу после ранения на фронте с перевязанной головой. Пуля попала в висок, вышла из шеи с другой стороны. Все прошло бесследно – чудо какое-то. По его рассказам, самое мучительное было, когда его на тряской телеге везли в лазарет.
Зимой 1919 года  умерла бабушка Соня. Перед кончиной заболела психически.Раз уронила пепел от папироски на пол. Пол подмели щеткой. «Но в  щетке могла остаться искра и наделает пожар. Поставьте щетку в снег. Несколько дней щетка, воткнутая в снег, стояла перед ее окном. « Но все же искра мгла не погаснуть. Маня, сожгите щетку». Пришла проверить на кухню как в русской печи горит изрубленная топором щетка. Потом : «» В щетке были гвозди, они попадут в хлеб, когда Даша будет его печь».
Когда она умерла, я пошла заказывать хлеб. Шла через весь город. Валенки мои были худы, и я отморозила ноги. Пришла , разулась, а пальцы черные.
Когда стало чуть теплее, на загородных прогулках я любила собирать растения для гербария, составлять коллекции. Как-то мама взяла меня в городской музей, рассказала директору о моем увлечении естествознанием. Тот предложил мне приходить заниматься, брать книги из музейеной библиотеки, работать с микроскопом. Но полутемные залы, пыль на полках с коллекциями, закрытые окна не потянули меня. Общественные события мне представлялись теперь самыми важными, важнее естествознания.
Я стала размышлять: « Если в России бунт, « смутное время», в Красной Гвардии бывшие уголовники грабят, расстреливают, то , почему же тогда, когда я зашла в Советскую школу, то на переменке девочки и мальчики, плохо одетые, ходят обнявшись со своими учителями. В гимназии с нами сухи и строги. Я взяла у Нелли Шапиро Уэллса «Когда спящий пробудится» и думаю : « Нет, в России не бунт. Нет, в России не смута».
Уже в 1978 году нашла у Л.Успенского «Как передать всю силу воздействия оказанного Уэллсом на мое формирование. Уэллс не объяснял наш мир, он приготовил нас к его неневообразимости…»
Читаю из библиотеки родттелей  Достоевского, Чехова, Куприна, Лагерлеф, Гамсуна («Пан»,»Голод»), уальда, Ибсена. Очень мне нравится  «Песнь о Роланде».
Марксистской литературы у нас нет. Есть Степняк – Кравчинский. Читаем с Кисой «Войну и Мир». Я читаю только про мир, про войну пропускаю.
Перечитываю свои детские книги. Теперь западает в память и восхищают точность и благородство   Жюль Вернского Филеаса Фогга. В журнале «Маяк» нашла статью о продолжительности жизни, впервые заинтересовалась проблемой долголетия.
Летом 1919 года Уфу заняли белые. Взрослые решили, что мама со мной и Алешей и тетя Варя с Кисой поедем на лето под Челябинск. Мы поехали, забрав с собой Боя, сына Мушки, рыжего красавчика  с волнистой мягкой шерсткой , хвостом, как страусово перо, с точеной мордочкой  с большими черными умными глазами. Он доедет с нами до Минусинска. Верный, ласковый любящий Бойка. Из Чебаркуля нас понесло Ураганом, как сухие листья. Не знали мы, что расстались с Уфой навсегда…

0

11

На Восток ( 1919 – 1920 гг)
Жизнь в Чебаркуле
Взятие Уфы красными
Разорение. Дорога Челябинск- Томск
Дальше на Восток. Жизнь в Ачинске.
Месяц езды до Красноярска
Жизнь в Красноярске
Эпизоды: Наши разорения,
Наш «Ходя»,
Переезд из Казарм в баню,
В Мичуринск – житницу Сибири

1925 -1927 год  ( есть фото, газеты, два журнала с Луначарским и Введенским)
• Курсы живого слова: Поступление на курсы,
• На первом курсе. Упорная работа. Сокурсники.
• Преподаватели
• Моя первая речь.
• Болезнь мамы.
• Экскурсия на Мурман , зимой 1926 года.
• Второй курс.
• Занятия ораторской импровизицией на уроках А.С.Поля.
• Ораторский кружок Шнейдера в МГУ.
• Митрополит Введенский.
• Разгон курсов.
• Безработица.




Курсы по подготовке в ВУЗ я закончила. Попытка поступить в МГУ была неудачной. Помешало непролетарское происхождение. Будущее стало туманным. Папа рвал и метал, что я остаюсь без высшего образованияю
Приезжает Киса, рассказывает, что расклеены объявления, что открыты Курсы живого слова при НКРпросе – «это как раз для тебя».
Я иду посмотреть огромное объявления. Факультеты: лекторский. Художественного рассказывания, декламационный.Какие педагоги! Профессора и преподаватели Университета:, артисты , литераторы.
Еду на Кудринскую площадь, записываюсь на Курсы. Всю жизнь благославляю судьбу и папу. Он давал деньги на обучение. Курсы были платные 0 10 рублей в месяц.
«Поэты рождаются, ораторы делаются», «если мы утеряем красноречие, в чем же будет наше отличие от варваров» (Либаний).
Первый институт живого слова был открыт в 20-е годы в Петрограде, до переезда правительства в Москву, в здании бывшей Городской Думы. В воспоминаниях М.Крымова, что этот институт был основан А.В.Луначарским и поэтом В.Брюсовым. Институт не имел аналогий во все всемирной истории культуры. Занятия  в нем вели писатели, критики, литературоведы: Б.Эйхенбаум, С.Бернштейн, В.Всеволожский, Жирмунский. Профессор Ю.Н.Тынянов вел курс поэзии. По воспоминаниям И.Рахтанова: «Целью института было не только изучение природы устного слова, но главное – обучение ораторскому искусству. Поэтому наряду с предметами литературными, филологическими, в нем проходили постановку голоса, орфоэпию, дикцию». «Тынянов  читал Гейне полновесно и отчетливо. Чтение было естественно как разговор, но отнюдь не бытовой. Это зависело от очень сдержанной эмоциональности, благодаря которой его чтение всегда оставалось высокой речью».
В 1922 году Б.М.Эйхенбаум писал: «из революции Россия выйдет с новой наукой о художествееном слове». Эта наука рождалась в его же исследованиях, в блистательных лекциях, отмеченных острой мыслью, глубокой культурой и артистизмом. В этом институте учились и Андронников, Л.В.Успенский.
Просуществовал институт не долго, и распался на театральные и литературные курсы.
Аналогичный институт был открыт и в Москве. Им руководил профессор Сережников, автор книг по искусству речи. У меня была его книга «Музыка слова». Впоследствии в Ленинграде я подарила ее, и этот институт закрыли. На его обломках были созданы наши курсы Живого Слова. Они просуществовали два года и их прикрыли  из-за отсутствия целевой установки.Многих наших преподавателей посадили.
Я с головой ушла ув учение. Занятия были вечерние. Дома с утра до вечера в отгороженном от комнаты Кабановых в закутке, я не стесняясь соседей, громко читала для развития голоса гекзаметры из «Иллиады», твердила дикционные упражнения,, читала вслух стихи и прозу. Работала упорно , самозабвенно, преодолевая свою болезненную застенчивость. Л.Толстой в «Детстве « вспоминает: «..я чувствовал, что нахожусь под тяжелым влиянием непреодолимой, одуревающей застенчивости, чем дольше продолжается это состоянии, тем делается оно непреодолимее». Помню в Уфе мама послала меня за папой  - чай пить. Папа был в саду с каким –то знакомым . «Папа, мама зовет чай пить»  - «А почему же ты не приглашаешь Петра Ивановича». Я молчу не всилах обратиться к малознакомому человеку. Папа: «Скажи – Петр Иванович, пойдемте пить чай. У МЕНЯ СДАВЛИВАЕТ ГОРЛО – Я МОЛЧУ.Папа натаивает, я молчу, носком ботинка ковыряю землю, папа повторет. Я молчу. Вижу, что папа недоволен. Но я не в силах. Так и промолчала, так и не осмелилась.
В школе, как бы хорошо не знала урок, вызов к доске был для меня пыткой. Учителя клещами вытаскивали из меня каждое слово. А когда на Курсах начались наши выступления, я по дороге в трамвае молилась, чтобы трамвай сошел с рельс и мне не пришлось сегодня говорить перед всеми. С первых дней учения я начала побеждать свою застенчивость, тренировалась в самообладании. Внушала себе, что засиенчивость – это вид трусости. Я научилась скрывать свое волнение, настолько была внешне спокойна во время речи и говорила всегда с подъемомо, что сокурсники были всегда уверены, что «Харкевич самая смелая, что Харкевич ничего не боиться». Но если бы они знали мой страх , мою дрожь.

Преподаватели наши.
Профессор Александр Карлович Шнейдер  был на вид холоден, по Петербургски подтянут, суховат. Речь его была плавной, четкой, логичной, увлекающей , захватывающей внимание. Обладал высокой простой ечи. Начал он свои занятия с изречения: «Речь = это руль, речь – это лик, речь – это меч!»
Научить ораторскому искусству нельзя, но научиться ораторскому искусству можно.Поэты рождаются, а ораторы делаются. Учить можно теоретическим основам ораторского искусства, техническим навыка, устной речи. Творчеству научить нельзя.
(Впоследствие я прочитала у Станиславского : «есть сознательные пути к вратам бессознательного»)
Каждый человек имеет больше того, что он дает. У одних духовные и умственные богатства обнаруживаются легко, у других – трудно, медленно , после большой работы над собой. Не думайте, что развиваю свою речь, вы станете многословными. Возможно будуту говорить меньше.
Самое важдное мерило языка есть воплощенное в нем Мысль.
Овладевая ораторским искусством вы обогащаете свою психику, развиваете свою волю и характер.Речь – это основной рычаг человеческого мышления.
Слово может неотразимо воздействовать на умы и волю слушателей.
Ораторска речь – это орудие и метод борьбы.
Только у оратора слово есть дело.
Шнейдер цитирует Ключевского: «Тяжело говорить и писать – легкое дело. Легко говорить и писать – тяжелое дело».
Он рассказывал, что блестящие лекции Ключевского были только декламацией, он выучивал сво лекции наизусть.
Шнейдер вел историю ораторского искусства. Рассказывал о гениальных ораторах древнего мира, переводил с Дрвнегреческого и золтой латыни цитаты об искусстве риторики……..Потом – об ораторах французкой революции, о речах наших знаменитых адвокатов. Шнейдер говорил об огромной разнице между речью устной и писменной. Об этом писал и Б.Шоу: «Сущетвует пятьдесят способов сказать  «да» и пятьсот способов скзать «нет», но только один способ написать их». Об устнй и псиьменной речи говори Л.Толстой : «Большей частью  люди, владеющие литературной формой совершенно неумеют говорить. И , наоборот, люди красноречивые совсем не умеют писать».
Мои воспоминания о содержании лекций А.Карловича сливаются с мыслями Пля Сопера:  из его книги  «Основы искусства речи» ( курс лекций об основах ораторского искусства , написанный для американских студентов. У нас она вышла в 1968 году в изд-ве Иностранная литература. Она стала моей настольной книгой на долгое время).
Лекции Карловича и Шнейдера тождественны указаниям Сопера:
-Никогда не пытайтесь подражать манерам других ораторов. Притягательная сила ваша будет в вашей неповторимости.
- Слвершенствование речи есть озоровление психики.
- Овладев ораторским мастерством, вы достигенне искусство быть самими собой. У вас разовьется ощущение своих внутренних возможностей.
- В процессе овладения искусством спорить и убеждать вы воспитываете в себе темперамент борца.
Один из законов ораторского искусства : «Разум не должен бороть чувства . Это было бы гибельно. Разум должен направлять их».
Еще у нас преподавали : Дмитрий Николаевич Ушаков, академик знаменитый лингвист, Фохт – логик, преподаватель Университета, Николай Калинкоич Гудзий – известный литературовед, вел русскую литературу, Графцов – вел западную литературу., Юрий Михайлович Соколов – профессор  знаток фольклра, Филиппов – артист Малого театра, читал историю театра., артисттака – Ольга Эрастовна Озаровская – с неповторимым  певучим голосом, впоследствии  в 30-е годы мой обожаемый ленинградский старший друг.
Еще у нас преподавали :Адамова, Н.В.Марков, И.Я Блинов, А.С.Лапшин и очень интересный, обаятельный, ведший на втором курсе ораторский пратикум Поль. По художественному рассказыванию – Софья Адамовна Сапожникова. О каждом можно написать не одну страницу.
Курс Адамовой назывался «Эмоционально образная речь». Ее лекции у меня слились с высказываниями Станиславского: «На артистическом языке понять – значит почувствовать». О борьбе со штампами : «Уметь просто и красиво говорить – целая наука, со своими законами. И наша житейская тривиальная простота речи недопустима. Творчество есть полная сосредоточенность всех духовных, физических сил человека. Все в искусстве эмоционально».
Души наши стали раскрываться. Я в это время  прочла Станиславского «Моя жизнь в искусстве» и видела,что его ситема и курс Адамовой слитны.
Одна бойкая слушательница на занятиях Адамовой вышла несобранная протароторила несколько слов и иссякла. Адамова ее отчитала: «У ва в запасе должна быть груда золота, и вы кидаете гего пригоршнями в аудиторию. У вас же за душой были только два медных пятака.» «Учитывайте действие своей речи на слушателей, дополняйте своими слвами, всее давайте от себя. На репетиции вы отрабатывайте технику, живите только  перед аудиторией.Уста должны говорить от избытка сердца».
Преподаватель Н.В.Марков – молодой красивый, черноволосый вел технику речи, дикцию, постановку голоса для речи.
Эти же предметы вела О.Э.Озаровская она ставила нам голос на гекзаметрах «Иллиады» . Вот некоторые е высазывания по поводу постановки голоса :
- Выработайте себе громкую речь, тогда вы избавитесь от страха речи.
- Голос педагогу нужно ставить как актеру.
- Люди бывают более чувствительны к интонации , нежели к самим словам.
- Чтобы быть оратором нужен голос, голос и еще раз голос.
Иван Яковлевич Блинов вел «Оновне законы живой речи». По его слова «Логические ударения несут мысль»:
« Он выучил – я не выучил», «Я хочу комод – а не кресло».
Я у него исполняла рассказы «Воробей» Тургенева, «Огоньки» Короленко, саамам подготовила монолог Сальери «Все говорят нет правды на земле..», и Гамлета «В этом черепе был когда-то язык».
Блинов был высокий блондин  довольно бесцветный. Мне он напоминал внешностью манную кашу.
И «Наш Ребе» - Иосиф Вениаминович Ребельский, ведший «Методы клубной работы». Маленький, полный , курчавый, очень эмоциоеальный. Автор книги «Азбука умственного труда». Человек среднего калибра. Он влюблялся и объяснялся в любви всем своим ученицам. А мы, хихикая, рассказывал друг другу про его объяснения.
Во время лекций нам не разрешали записывать : «Вы должны, слушая, видеть преподавателя. Его лицо, его жесты, умение говорить.»
У каждого из них было свое неповторимое отточенное мастерство речи.

Преподаватели устраивали для нас вечера. Выступали как мастера речи. На вечерах выступал А.С. Лапшин с чтением Есенина: «Отдам всю душу Октябрю и Маю, но только лиры милой не отдам…». Н.В.Марков читал толькочто вышедшего Есенинского «Черного человека». Читал потрясающе сильно. Выступала и Ольга Эрастовна Озанчевская в черном платье с белой розой на груди, она была очень эффектна, читала М.Булгакова «Похождения Чичикова», которые только что вышли.
Киса завидывала мне – «Мое учение в университете скучно и серо, профессора от нас далеки. Мы с ними чужие.».
К выступлениям нас готовили очень постепенно, исподволь.
Первые месяцы занимались практически только техникой речи постановкой голоса, дикционнымиупражнениями. Лекции были насыщены до предела. Я неожиданно ощутила, что я духовно богаче своих сокурсников. Прочитанные книги оказались кладами. Надо сейчас суметь «расточить их» по завету Брюсова:
Расточиь их как щедрый наследник
На пиру этого дня сумей,
Мудрецов , поэтов проповедник,
Клад, что собран в твоем уме.
Я менялась быстро. Еще живший во мне Минусинский провинциализм слезал как оджившая шкурка.
Мальчики с нашего отделения относились ко мне с интересом. Прзвали меня без иронии «Тургеневской девушкой»Прекращали при мне скользкие анекдоты. Девочек интересных у нас не было. Талантливые девочки были у нас на отделении «художественного рассказывания»  - Шура Маракушина, сероглазая эффектная блондинка, всегда с грдо поднятой хорошенькой головкой, ставшая моим другом навсегда.
Итак несколько месяцев мы только слушали прекрасные образцы устной речи, потом нам и самим уже захотелось выступать перед аудиторией.
Первое мое выступление и первая победа были на занятиях Адамовой. Яприготовила речь о поэзии Блока. Знала я его еще мало. Очень мне нравилось его стихотворение «Холодный веитер от лагуны». Я не помню содержание моего первого выступления, но все оно было проникнуто восхищением его поэзией. Помню только один образ не знаю откуда взятый : «Блок – это лунный отблеск солнечного Пушкина».
Боялась я своего выступления сметртельно, но виду не подала. Вышла перед аудиторией и начала очень спокойно. Как нас учили, запомнив наизусть вступление, кульминацию и ударный конец. После первых фраз меня подхватило и понесло, перед глазами встал туман, я только слышала свой голос, который звучал хорошо. Закончила я чтением стихотворения «Холодный ветер от лагуны»,спокойно села на место.
Потом выступали другие: кА обычно всем предложено было сказать свои замечания, мнения. Выступали многие, но обо мне никто ни слова. Думаю : Неужели уж так плохо». Адамова после обсуждения сказала несколько слов о каждом, а потом : «Почему никто не оценил Харкевич? Она говоила прекрасно. Мы услышали подлинное вдохновение, настоящий высокий благородный пафос, страстное увлечение темой и еще много хорошего». В тот вечер я не могла ехать домой на трамвае,я шла одна ноги летели сами. От Садовой-Кудринской площади ло Аптекарского я прошла за несколько минут.Знала я только одно: «Я могу, могу, могу выступать, я счастлива, это победа над собой, и над сокурсниками , и над Адамовой, которая так меня выделила, так вознесла».
Приход домой был горьким: в затемненной комнате на постели лежала мама, она была без сознания. Около нее – баба Леля, бабушка, папа. Мама лежала на спине с закрытыми глазами. Кровоизлияние в мозг, инсуьт, ей было всего 43 года.
Потянулись долгие месяцы ухода за мамой. Я делала ей массаж, кормила ее, часами не отходила днем, вставала к ней ночью.
Медленно мама начала поправляться. Сначала садилась на кровати, потом вставала, потом добиралась до кресла., речь была нарушена сильно.Я осторожно понемногу занималась с ней речевыми упражнениями. Она быстро уставала.Вечерами папа отпускал меня на Курсы, но днем я могла заниматься только урывками.
Помогли маме не толькл наш уход и заботы, ноее природное здоровье, воля к жизни, любовь к семье,. ЕЕ энергия неиссякла с болезнью, встала она только через пол года, но до конца жизни следы болезни так и остались.

0

12

ПОЕЗДКА В АЛЕКСАНДРОВСК НА МУРМАНЕ
(1926-1927 года)
Киса училась на географическом факультете в МГУ. На зимние каникулы семь студентов их факультета решил съездить на Мурманскую био-станцию, самую северную в мире, близь норвежской границы. В последний день Киса передумала, решила ехать к родным в Бобруйск и отдала мне свой бесплатный билет. Целый день я ездила по знакомым, доставая валенки и другие теплые вещи. На следующий день мы уехали. Маме стало намного лучше ,к этому времени мы взяли дом работницу. Папа и тетя Вера отпустили меня в поездку. После Волховстроя, бывшего тогда гордостью страны, сверкающего в ночи огнями , пошла северная экзотика. Занесенные снегом охотники, входившие в вагон, название остановок: Петрозаводск, Кемь, Конделакша, Белое море, Северный полярный круг, темнота днем круглые сутки, в вагоне горит свет. Компания была веселая, много острили, смеялись, я знала всех студентов.
В Мурманске остановились в охотничьем домике. Началась «морянка». По Кольскому заливу до био-станции (30 км) суда не ходили. Домик не только весь продувало, он буквально трясся от ветра. Когда ветер утихал, мы вылезали и любовались северным сиянием: по небу ходили зеленые, блестящие, полупрозрачные светящиеся полотнища. Они свисали ,крутились, развивались, сливались, переливались. То бледнели, тогда становились видны звезды. То опять разгорались так, что светилось все небо, тогда на земле становилось светло. Только мороз загонял нас домой от этих феерических картин.
Ходили мы к Кольскому заливу, похожему на большую реку, в порт со множеством иностранных кораблей, были в новом клубе моряков. Там в зале, в камине, размером со всю стену горели огромные бревна. За столиками сидели моряки, было много негров. Слышалась английская и французская речь. Оживали страницы Джека Лондона.
Через несколько дней моим спутникам надоело сидеть и ждать погоды , захотели в Москву. Я решительно отказалась возвращаться. Немного поколебавшись, как оставит меня одну, самую младшую, они все же решились уехать. С шумом и смехом они укатили. Я осталась одна.
Протопив печку я собралась спать, как вдруг приехали с био-станции два сотрудника: Крепс Е.М. – чернобородый, веселый и приветливый юноша, кажется орнитолог. Сказали, что на станции ждут нас из МГУ. На следующий день шторм кончился, мы поехали на биостанцию. Я любовалась скалистыми берегами Кольского залива, когда мы вышли в Баренцево море, утесами и фьордами – природой рядом лежащей Норвегии.
Мы пристали к берегу и пошли с вещами мимо огромных валунов, в гору, к ярко освещенным зданиям био-станции. Придя, я обнаружила, что нет моего порт-пледа с одеялом, он остался на берегу. Хотела идти за ним, но меня уверили, что здесь никогда ничто не пропадает. Так и было. До следующего дня мой порт-плед лежал на берегу.
Директором станции был профф. Клюге. Его жена – Мария Николаевна, урожденная Свирина, была сестрой Алексея Николаевича Свирина, товарища тети Веры и дяди Павлуши. Тетя Вера дала мне к ним письмо. Они приняли меня очень радушно. Спала я в большой комнате, где были застелены семь коек для московских студентов. Все вокруг было чрезвычайно интересным. В нижнем этаже была аквариумная комната с трубами, через которые протекала морская вода. Там за стеклянной стеной плавали диковинные рыбы, на песке извивались морские звезды, ползали морские ежи, колыхались анемоны. Все это я увидела и в натуре на берегу, когда в часы отлива ходила по влажному песчаному берегу и собирала раковины, кораллы и всякие морские чудеса, которые прилив оставлял на песке.
В зимние месяцы, там, на дне океана биологическое лето, жизнь бьет ключом, а летом все замирает.
Взяли меня на исследовательской шхуне «Ковалевский» в открытое море. Поездки в море были полны романтики. С борта спускали на морское дно огромный скребок – трал, он тянулся по дну, забирая все на пути. Потом его поднимали скрипучей лебедкой, выбрасывали содержимое на палубу и вновь опускали на дно. В темноте эти живые кучи фосфорицировали и казались движущейся грудой синей и голубых  бриллиантов, испускавших волны света. Сотрудники пинцетами выбирали нужных животных и спускались с ними в освещенный кубрик, где было лаборатория.
Там горел обыденный прозаический электрический свет, ия по вертикальной лестнице вылезала на палубу, в сказочную красоту океанского простора, звездного неба и светящихся морских животных. Когда шхуна стала возвращаться на станцию, поднялось волнение, сильная качка, заглох мотор, и нас понесло в открытый океан. Матросы с озабоченными и тревожными лицами бешено бегали, тянули какие-то канаты. Тошнило даже моряков. Я спустилась в кубрик, но меня стало мутить от духоты. Я опять вылезла на палубу, вцепилась в поручни и подошла к борту. Огромная волна окатила меня с головой…  Стало легче дышать и перестало мутить. С пальто текли ручьи, но это был пустяк. На станции уже волновались за нас. Добрейший Павел Иванович Малинин, бухгалтер, с которым мы подружились, ждал нас с горячим чаем.
Весь вечер   я сидела у него в гостях , читала ему И.Северянина и И.Мандельштама. Они ему совсем не понравились. Там я познакомилась с Зоей Комисаровой, студенткой Пед. института, впоследствии дяди Сережи.
Когда мы уезжали уже с Зоей, Павел Иванович поплыл на лодке к лоцманскому судну и передал пакет с горячими пирожками. Я из Москвы послала ему в подарок роскошное издание Анны Карениной. Он прислал мне посылку с огромными препарированными морскими животными. Я отдала эту коллекцию в школу брата Алеши. Поразило меня еще в Мурманске северное небо. Его величие, глубина, бархатная чернота, на котором сверкали огромные низкие звезды. Земля казалась маленькой, круглой, снежной площадкой, а небо обнимало все вокруг, спереди, сзади, свеху, со всех сторон. Казалось, стоишь в центре звездного мира. Раньше я думала, что ничего нет красивее природы райского юга. Ничто не может сравниться с сочинскими розами, с Черным морем, с зелеными листьями бананов, со стеблями бамбука, ароматно-белоснежной магнолией, с цветами величиной с тарелку. Перед мощной красотой Северного океана, его дыханием, его жизнью, с неописуемой игрой красок на заре (в январе уже по утрам появлялась уже заря), померкли и показались грубыми краски юга. От домика био-станции было видно, как на отмели кружились, оглушительно крича, стаи птиц, они садились на какие-то стоящие торчком столбы. Мне сказали, что это ребра кита, которого море выбросило на берег и его расклевали птицы.
Дети мои, посетите эти места! Они оставляют память в душе на всю жизнью Ехать туда нужно только зимой в начале января. Вы увидите северное сияние, покатаетесь в Мурманске в базарные дни, когда приезжают лопари, на красавцах оленях. Кольский залив и побережье не замерзают. В море – биологическое лето, все полно жизни. Настоящие приливы, которых нет в Черном море, оставляют на песке морских животных. Летом там не интересно. Я ездила туда летом 1929года – олени летом облезлые, вечный день, незаходящее солнце не дают нормально выспаться.
После поездки на Мурман, я два раза выступала с рассказами о поездке. Один раз на курсах у Сапожниковой. Мое выступление понравилось. Второе выступление было в МГУ, на географическом факультете. Для студентов Кисиного курса. Видно было, что мои спутники пожалели, что не доехали до биостанции.

ВТОРОЙ КУРС  НА КУРСАХ  «ЖИВОГО СЛОВА»
В следующем 1926-1927 году мы уже выступали ежедневно на занятиях у всех преподавателей. Особенно полезными чрезвычайно интресными, но и самыми трудными были ораторские импровизации на занятиях молодого обаятельного Поля, кажется, он был юрист. Впоследствии слышала, что его репрессировали.
Приходя на занятие, он сообщал нам тему импровизации, речь должна быть очень краткой, произнесенной по законам ораторского искусства: свыступлением, кульминацией и ударным темпераментным заключением.
Назначал выступающих: первый вы, потом вы, потом вы. На подготовку первому давалось три минуты. После первого выступления сразу шли следующие. Напряжение в минуты подготовки  было большое. Нужно было вспомнить все по данной теме, обощить, продумать порядок выступления, чтобы мысленно просвучали в голове все части речи. Полная сосредоточенность, полная концентрация, полная мобилтзация всех духовных и умственных сил. Темы были такие : «Когда корабль не повинуется рулю, он повинуется подводным камням», «Часто, когда судьба стучится к нам в дверь, мы не готовы его принять»,»Мой бокал мал, но я пью из моего бокала», «Промедление смерти подобно!»
На втором году обучения Ребе возил нас по клубам, где организовывал литературные суды. У нас была хорошая практика выступлений перед массовой аудиторией.
Среди наших слушателей был оригигальный тип – Трайкович – уже взрослый, бородатый, *мой повелитель*, с острым носиком. Он увлекалс занятиями, но выступать не любил. Ходил он в длинной подпоясанной шинели, а было ли что под шинелью не известно. Страстный книголюб, весь свой зароботок тратил на книги.
На одном практическом занятии Шнейдер предложил нам импровизацию на тему: «Когда в своей жизни я почувствовал потребность высказаться». Он, не вставая в парты, задрав бороденку сказал: «Интимная беседа в сиреневый час». Шнейдер предложил ему рассказать подробнее. На что тот с хитрой улыбочкой сказал : «Беседа была интимной, я не могу о ней рассказать».Шнейдер улыбнулся и оставил его в покое.
Одно из наших клубных выступлений. Мы решили на вырученные деньги, купить Трайковичу штаны. Поехали на рынок и купили какие-то брюки. Трайкович был растроган и все ходил со смущенной улыбкой.
Администрация курсов пригласила к нам артиста Малого театра Филиппова, прочесть нам лекции об искусстве. Лекции были очень интресны.Он рассказывал не только историю театра, но и о старой Москве. Все живо, увлекательно, очень образно. Речью владел отменно , слушать его было наслаждение.
Стала я ходить на ораторский кружок профессора Шнейдера в МГУ, выступала и  там с успехом. Студенты увидели во мне восходящую звезду и Шнейдер был мною доволен.

0

13

О МИТРОПОЛИТЕ ВВЕДЕНСКОМ
По Москве в те годы расклеивались большие афиши  о диспутах на религиозные темы. Я к религии была равнодушна и эти диспуты меня не интересовали.
Но как-то Шнейдер на лекции посоветовал послушать замечательного оратора – главу «Живой церкви» - митрополита Введенского. Шнейдер подробно разобрал его манеру говорить и убеждать, его продуманную, но кажущуюся совершенно естественной, жестикуляцию, и прибавил осторожно: « Как оратор он может быть выше Троцкого». Троцкий тогда был в силе, имел славу первоклассного оратора. До революции, в эмиграции в Париже он брал уроки искусства устной речи у парижских актеров. Я слышала Троцкого только один раз по радио, мне не понравился его явный еврейский акцент.
После совета Шнейдера. Я пошла на диспут с участием Введенского и Луначарского. Он состоялся в цирке на Цветном бульваре. Ораторское мастерство Введенского меня потрясло. Его мастерство осталось для меня не превзойденным. К началу диспута Введенский сильно запоздал ( может быть умышленно). Я сидела на самом верху и смотрела в бинокль на арену, тщетно старалась угадать, кто же сидящий за столом Введенский. Введенского не было и начали без него. Луначарский говорил гладко, разошелся и вдруг… его прервал шквал аплодисментов. На арене цирка появился и направился к столу высокий, худой, коротко остриженный человек, с узкой черной бородкой в черной рясе и с золотым крестом на груди. Аплодисменты заглушили Луначарского, он остановился, а когда возобновил речь, то явно сник. Когда кончил, ему похлопали, но сравнить это с аплодисментами при проявлении Введенского это нельзя. Во время речи Луначарского я сверху внимательно оглядывала нижние ряды, и увидела во втором ряду одно свободное место. В перерыве я бегом спустилась и заняла его.
После перерыва слово предоставили Введенскому. Я сидела в двух-трех метрах от него. Начал он говорит спокойно, постепенно расходясь и увлекая слушателей, часто умело цитировал Достоевского, Мопассана, Энгельса, чуть ли не Маркса – это производило впечатление. Когда от его речи накалилась атмосфера, он воздев руки со страстью провозгласил: «Весь мир, в котором живет человечество – это храм. Из его огромных окон льются потоки света: из одного окна – потоки разума, из другого – свет искусства, есть окно природы, есть окно религии. Зачем вы хотите забить это окно?»В заключении потрясая руками, трагический крик на высоких нотах : «Я защищаю веру здесь на арене цирка, как древние христиане защищали ее на аренах Рима!» ( овация).
После выступали другие апоненты – писатель Гроссман-Рощин, толстовец Гусев, которые что-то лопотали, их имена и детский лепет мне не запомнились.
Введенский сидел сбоку от меня, читал записки и бросал их. Я схватила карандаш и написала на клочке: «Спасибо за потрясающее мастерство. Все остальные как ораторы вам в подметки не годятся». Я проследила , как моя записка дошла к Введенскому. Он также равнодушно развернул мою записку и вдруг широко улыбнулся, повернулся в мою сторону, откуда пришла записка, стал ищущим взглядом осматривать ряды. Я жутко покраснела, и закрывшись биноклем, краем глаза наблюдала за ним. Через секунду он опять одел маску равнодушия.
Все его оппоненты выглядели тупыми ослами, лягавшими льва. Он отвечал им достойно, высмеивая, уничтожал в глазах аудитории. А толпа в цирке буйствовала наэлектризованная его речью.
Теперь я уже с жадностью слушала отзывы Шнейдера об ораторском таланте Введенского. Шнейдер разбирал построение его речей, его продуманную жестикуляцию. Однажды Введенского пригласили выступить в Свердловской Академии перед матерыми коммунистами. Те устроили Введенскому овацию. На их вопрос, как он достиг такой высоты в ораторском искусстве. Введенский поднял глаза, возвел руки к небу и сказал : «Это от Бога!»
«Обратите внимание»  - горилл Шнейдер, - «Введенский отвечает не на все своим оппонентам. Он отбирает самые слабые места в их речах и обрушивается в ответной речи с сокрушительной силой, - высмеивает, уничтожает
Из БСЭ т. 4 «Александр Иванович Введенский – русский философ и психолог. Крупнейший представитель неоконтианства. Профессор Петербургского университета. В 20-х годах активный участник философских диспутах, где выступал против материализма и марксизма. Дата кончины его в статье БСЭ 1925 год – я слышала и видела его в последний раз в 1945 г. На Пасху.
В книге Эмилий Львович Миндлин писал,  в книге  «Необыкновенные собеседники». Москва М.1979 стр.20 , что Введенский был ненавистен тихоновцам, приверженцам Тихона, провозглашенного патриархом еще в октябрьские дни 1917 года на Московском церковном Соборе. Он обрушивали на него хулы и проклятия, считая еретиком и отступником. Живоцерковники – сторонники так называемой живой церкви – обновленческой. В 1923 году Живоцерковники оказались в большинстве на 2-м Всероссийском церковном соборе. Лидер «Живой церкви» А.И. Введенский нисколько  не походил на типичного православного священнослужителя. Луначарский не раз говорил, что Введенский искусный оратор, утонченный собеседник, скорее напоминающий католического священнослужителя. В 1928 году Введенскому было всего 35-36 лет. Он был для священнослужителя элегантен, носил холеную бородку европейского образца. Ряса на нем выглядела щегольски.
Я посещал заседания Второго поместного собора в Москве и диву давался с каким ораторским искусством Введенский отбивал яростные нападки  тихоновцев. Противники обвиняли его в карьеризме, в самовольном присвоении высокого сана , в отступничестве. Уж  не знаю, имела ли русская православная церковь со времен Аввакума подобного мастера русской речи.
Ораторское искусство сочеталось в нем с очевидным искусством актера, хитроумного диалектика в споре. От уничтожающих ответов противникам он переходил к демонстрации собственного христианского смирения. От гнева и разоблачения к смиренному покаянию. Буквально преображаясь на глазах, со скрещенными на груди руками, тряс красивой головой, с якобы нечаянно упавшими на лоб волосами. И на весь зал исступленно вопил: «Грешен, да грешен, азъ есмь грешен!»
Введенский , не в пример подавляющему большинству священнослужителей, был образованным человеком – окончил Петербургский Университет и Духовную Академию, знал языки, выпустил несколько книг и две из них в советской время.
Миндлин посетил Введенского: «Беседа с Введенским поначалу не ладилась, я плохо подготовился к ней. Введенский , искуснейший собеседник, помог мне. – Вас , вероятно, интересует наше отношение к власти? Оно базируется на двух основаниях. Во-первых, на евангельской истине : «Несть власти, аще не от Бога…», второе основание: мы признаем, что октябрьская революция проводит в жизнь Великие христианские начала равенства и труда…»
-Что побуждает Введенского участвовать в диспутах с Луначарским? «Иметь оппонентом такого оратора истинное удовольствие для ума и сердца каждого, кто способен ценить искусство ораторской речи… Введенский спохватился: Для сердца каждого, кто способен ценить искусство поисков и доказательств истины. Хотя мы с Анатолием Васильевичем стоим на противоположенных позициях. По словам Введенского обновленцам-церковникам , спорящим с Луначарским, лестно, что их достойный противник отлично знаком с предметом, знает писание отцов церкви, не только православной , но и католической. На одном из диспутов Анатолий Васильевич, совершенно безукоризненно цитировал Блаженного Августина…»
Луначарский говорил, что Введенский редчайшее явление среди православного духовенства, но что на Западе среди католиков, священнослужителей типа Введенского встречаются часто. Сказал, что охотно выступает в публичных диспутах с ним и приятно дискутировать с умным и искусным противником».
На одном из последних диспутах спорили о происхождении человека… Введенский заявил, что каждый происходит  от того, кто ему ближе, - если Анатолию Васильевичу более нравится происходить от обезьяны – пусть происходит, мы же предпочитаем считать себя сотворенными Богом, им же сотворены по образу и подобию его». Это было грубовато, но смешно. На этом диспуте я была. Потом я слышала его на диспуте опять с Луначарским  в театре Зимина. И там же на диспуте «У кого истина?» - с церковниками. Выступали тихоновцы, представители старой церкви, евангелисты, еще какие-то секты. Введенский в своей ответной речи допустил ошибку (говоря о женском епископате, о преступлениях священников). Весь этот диспут напомнил мне сцены грызущихся отцов церкви на европейских вселенских соборах в средние века, описанных Мережковским в «Леонардо да Винчи».
Я слушала его проповедь в Пасхальное Воскресение в Храме Христа Спасителя, который был отдан Живой церкви. Там он говорил по- особому. Куда девалась его светская манера и изящество речи. Он говорил для верующих, весь строй речи, все интонации были иными, священническими, поучающими. Он цитировал Библию, стращал толпу Адом, призывал проклятия на грешных.
Я стояла близко у колонны и спокойно с любопытством слушала его громы и молнии. Для меня это было представление. Вспомнила опять, как у Мережковского молодой Леонардо так же холодно испытующе, изучающее наблюдал тоже из-за колонны в храме за беснующимся на кафедре Саванароллой. Рядом со мной стоял бородатый мужик, слезы струями лились по его лицу.
Говорили о нем многое. Он любил музыку, у него дома в Сокольниках бывал пианист Гинзбург к негодованию его кухарки, что отец Александр дружит с евреем.
В Ташкенте, где он «гастролировал» с Луначарским, его оппонент, местный секретарь райкома, выйдя для ответа ему на трибуну, от волнения упал и умер от разрыва сердца. Аудитория начала волноваться – «Это перст Божий!» Говорят, Введенский был очень испуган, стоял за кулисами бледный. Не после ли этого ему запретили выступать. Говорят, женщины бросались перед ним на колени. Было много сплетен. Говорили, что на пляже он в одних трусах гуляют с дамами. Что его сажают и снова выпускают…
Во время войны он эвакуировался в Саратов. В газетах я встречала его имя, он жертвовал большие ценности Красной Армии.
Я страстно мечтала выступить его оппонентом на диспуте. Голос у меня был выразительней, чем у Введенского, технических ораторских приемов у меня бы хватило, но содержание моей речи было слабым. Обрела я почву лишь в период работы у Галины Стахиевны Макаренко в конце войны. Тут я утвердилась как педагог, имеющий достаточный багаж, чтобы приводить убедительные доводы в защиту новой нравственности, против религии и церковной морали.
Вернувшись в Москву Введенский служил в церкви в переулочке, где находится театр Советской Армии, недалеко от детсада, где я тогда работала. В саду одна молоденькая няня говорила трепетным голосом: «Я хожу в церковь, чтобы слушать его святое слово».
В Пасхальное воскресенье. 19 апреля 1945 года я пошла туда. Подъехала великолепная машина, подаренная ему американцами, Он вышел сильно постаревший, грузный, походка была медленная , не было прежней стремительности, но остался так же высок и прям. Я опять вижу его спустя 18 лет. Он шел в церковь, поддерживаемый молодым человеком, с которым приехал. Я забежала вперед – он ли ? – Да , его длинное лицо, большой нос, в черной рясе. С головы спускается черная шелковая мантия.
Говорил он хорошо, но в церкви он говорил слабее, чем с эстрады. После конца службы, когда он похристосовался со всеми прихожанами и удалился, я зашла к нему в исповедальню. «Здравствуйте, Александр Иванович, я пришла сказать, что преклоняюсь перед Вашим ораторским талантом». Он приложил руку к сердцу и галантно раскланялся : «Спасибо». Был он в голубом шелковом подряснике, надушен. Я продолжала: «В 20-е годы я много раз слушала Вас на диспутах и мечтала встретиться с Вами в качестве оппонента.- Он изумленно смотрел на меня. – «Я училась на ораторских курсах, всю жизнь выступала. Работала агитатором от райкома партии, являюсь непартийным большевиком.»Брови его от удивления поднимались все выше и выше.
-«Вы хотите встретиться со мной в личной беседе или на эстраде?
-Только на эстраде!
-Мне не разрешено выступать на эстраде и меня не печатают.
- Как жаль!
_Но, - воскликнул он, - вы же не собираетесь завтра умирать?
- Нет, и я тоже хочу жить, мы еще с вами встретимся.
Я протягиваю ему руку – «До свидания». Он обнимает меня – «нет, давайте поцелуемся». И мы расцеловались.
Ораторское искусство – величайшее , если достигуть его вершин. Из всех искусств оно самое великое. Кто сейчас, скажем из выступающих по телевидению. Свободно владеет речью, владеет периодами, имеет приятный голос, бывает вдохновенным, заставляет плакать или ликовать.
Несколько слов о Луначарском, которого называли «хорошим оратором». Нет, он сух, ему недоступны молнии Введенского. Он, несмотря на свою эрудицию и интеллигентность, в свое время дискредитировал себя бездарными пьесами, которые пек как блины, и которые ставились помпезно во всех драматических театрах Москвы, в роскошных декорациях. Я помню его «Фому Кампанеллу», « Освобожденного Дон Кихота», «Бархат и лохмотья». Только по тому, что он был нарком, все его очень слабые пьесы ставились. Да еще в заглавных ролях с его красивой, но абсолютно бездарной женой Розенель. Умопомрачительные ее туалеты не спасали. Хороша была эпиграмма:
«Беря с халтуры рублики
Нарком наш метит в цель,
Лохмотья дарит публике,
А бархат Розенель».

0

14

РАЗГОН КУРСОВ
Курсы Живого Слова признали в верхах «не имеющими целевой установки» и – закрыли.
В жизни мне часто помогали знания , полученные на Курсах – у меня были блестящие выступления по разным поводам, но это были только эпизоды. Многое стало преградой в мечте овладеть ораторским искусством. Часто приходили мне на ум слова золотой латыни 6»Зачем вечными замыслами ты томишь свою слабую душу?»
Предложили нам учащимся, перейти на Высшие литературные Курсы. Они впоследствии выросли в Литературный институт. Но кто это знал тогда – я с презрением отвергла предложение.

_______________________________________________________
Надо было работать. Папиного заработка не хватало. Мама стала инвалидом. Алеша еще учился в школе. А еще разыскал и приютил свою двоюродную сестру – Варвару Асклепиатотовну Татищеву      ( замужем Фон Зигель), она служила в домработницах. Когда-то она была богатой Казанской барыней, а папа- студент часто у них обедал.
Была безработица. Я записалась на биржу труда в Рахмановском переулке. Тщетно искала я хоть какого-нибудь заработка. Чтобы поступить на работу надо было быть членом профсоюза, а чтобы поступить в профсоюз надо было работать.
Тетя Варя Зигель пыталась устроить меня кассиршей в магазин, но и это сорвалось.
Самый талантливый наш студент Касьян Яковлев пошел продавцом в обувной магазин.
На бирже труда беспросветные очереди безработных.
Мы с Шурой Маракушиной послали во все концы Советского Союза, в том числе и в Алтайский край заявления в местные ОНО предлагая работать хотя бы учителями в начальной школе. Ни одного ответа мы не получили. Не знали мы тогда о колонии А.С.Макаренко, он бы нас взял.
Некоторое время я поработала секретарем лечебного Слухо-речевого института. Порекомендовал туда А.К.Шнейдер. Он увидел, что в нормальной человеческой речи есть зародыши, дефекты, которые при определенных состояниях могут дать различные речевые болезни – заикание и пр.

0

15

САМАРКАНД 1928-1929 гг.
1. Дорога в Самарканд. Барон Михаил Яковлевич Гинзбург
2. Город – сказка Бухара.
3. Жизнь у дяди Саши и Аси в городе и на мельнице.
4. Работа в столовой «Кишгарчай»
5. Жизнь с Верой Харкевич в балахане.
6. Фабрика Худжим.
7. «Барон» и Саша Полежаев.

Возвращение в Москву из Самарканда
1. Приезд в Москву
2. Вторая поездка на Мурман.
3. Работа на Устинской набережной.
4. Прощание с Маяковским.









Самарканд
Вдруг дядя Саша и Ася приглашают меня приехать в Самарканд – столицу Узбекистана, чтобы устроиться на работу. Денег на поездку не было. Мы продали огромный ковер.
Перед отъездом я увлеклась поэтичным романом Мстиславского  «На тропе» о Средней Азии.
Выехала в начале ноября 1928 года. Провожала меня Киса. Заглянув с перрона в окно моего купе, она сказала: «Твой спутник похож на Эренбурга». Он оказался совсем не похож, но Кискины слова сделали свое магическое дело. Ехали долго – дней пять. С утра до ночи разговариваем с Михаил Яковлевичем Гинзбургом. Он начинает за мной ухаживать, просит разрешения видется в Самарканде. Он едет по камандировке обследовать предприятия пищевой промышленности от ВСНХ – Высшего Совета народного хозяйства. По профессии инженер, партийный, дела свои в Самарканде закончил через несколько дней, но пробыл больше месяца, как говорил из-за меня.
Ночью перед приездом в Самарканд нс разбудили оглушительные крики .толпа узбеков в чалмах и ярких халатах втащила раненого. Он упал с лашади, ударился о чинару.его повезли в больницу. Поразил узбекский говор, крики, их одеяния.
На вокзале меня встретили дядя Саша с Асей. К нам подошел Гинзбург, представился, попросил позволения зайти, Ася охотно его пригласила.
И дядя Саша и Ася ко мне отнеслись очень тепло. Дяде Сеше я , наверно, напоминала его дочь Тамару, мою ровесницу, увезенную в 1917 году за рубеж.Ася была старше меня всего на два года и мы подружились на равных. Дядя Саша был обаятельный, веселый, легкий, компанейский. В молодости Петебургский адвокат всегда был душой общества. В компании любил прихвастнуть и к «былям небылицу прилагать». С Асей они жили душа в душу.
Мы с Асей начали посещать юридические курсы при коллегии защитников.
Гинзбург стал приходить к нам каждый вечер с конфетами, с пирожными, ходили мы втроем с Асей в кино. А вдвоем с ним мы часто подолгу ходили по улицам. В Москве у него была семья –жена и маленький сын. Много и интересно рассказывал мне о своей жизни.Отец его – известный богачи предприниматель за развитие виноградарство в Крыму получил от царя титул барона.О нем, бароне Жаке  Гинзбурге, упоминает Игнатьев в книге «50 лет в строю». Как будто бы замечательное здание синагоги в Петербурге было построено им.
Михаил Яковлевич в юности порвал с родительской семьей, вступил в партию. В гражданскую войну воевал на шестом туркестанском фронте под командование Фрунзе, участвовал во взятии Бухары. Эмиру Бухарскому удалось бежать. Поезд со своими женами  всех возрастов и ацийэмир бросил на Афганской границе. Сам ушел на верблюдах в Афганистан. В брошенном дворце в покоях эмира было рассыпано золото. Наняли дехкан собирать золотые монеты. Михаил Яковлевич заметил, что один дехканин глотает червонцы- « я его ударил». За оскорблене дехканина его приговорили к военно-полевому суду. Только вмешательство Фрунзе спасло его. В Свердловске видел он арестованного Николая Второго.
В Гражданскую войну в Сибире в гостинице ему пришлось ночевать в номере с певцом Вертинским, смертельно напуганным, беспомощным. У М.Я. была хорошая поговорка: «Терпи казак, солдатом останешься». По работе ему нужно было съездить в Бухару на один день. И мне захотелось посмотреть Бухару. Билеты я купила сама. Побродили по улочкам Бухары, погуляли в «Колпак базаре» - круглом крытом прохладном рынке – своеобразном городе в городе, где продавались всевозможные товары, масса тюбетеек: узбекских, таджикских , казахских, расшитых шелками, золотом, парчей, самых разных фасонов, узорчатых.Я купила длинную до пят бухарскую рубашку из натурального шелка, переливающуюся всеми цветами радуги, тонкую до прозрачности.
Вернулись в Самарканд, он спросил меня, не поеду ли я с ним за границу в Персию в качестве его секретаря на три года. Я подумала о маме и отказалась. Может быть Бог меня уберег – чем бы мне эта поездка обернулась в тридцатые годы. Он уехал, сказав, что и через десять лет меня не забудет. Думаю, что М.Я не избежал репрессий.
                  ___________________________________________

Из моих писем Кисе в 1928 г:
Дядя Саша уездил в командировку в Джизак. С ним ездила Ася. В дороге они познакомились с неким Андреем Ильичем. Привезли и представили мне как возможного жениха. Мы с ним в тот же вечер пошли в кино. На другой день я сказала дяде Саше: «Дядечка, твое задание выполнено на 100% - мы с Ильичем решили пожениться». У дяди выкатились глаза на лоб, он подхватил упавшее пенсне и сказал изумленно: «То есть как ? Это серьезно?»
На другой день зашел Ильич и мы пошли в кино. Вернувшись домой , застал дядю Сашу одетого в визитку, белоснежную манишку, в белых брюках. Я удивилась: «Ты куда дядечка собрался?» Он замялся: «А вот я хотел пройтись недалеко, но теперь не пойду» .И выжидающе смотрел на нас. Сидим, разговариваем ни о чем. Дядя Саша встает, прохаживается: «Вот новые брюки недавно купил» Ильич щупает материал: «Хорошие брюки».
На другое утро дядя мне: «Эх, Натка, я ведь вчера вас благославлять собирался, слезу пустить, речь сказать о семейной жизни, вырядился как дурак, и все зря».

Дядя Саша устроил меня работать к своему клиенту узбеку, счетоводом в столовую Кашгарчай.Зарплата была не большая, но я имела бесплатное питание, а главное меня скоро приняли в профсоюз. Живя около юритсов, я давала моему шефу юридическте советы, писала заявления, все с помощью дяди Саши. Узбеки стали звать меня с почтением «Закунча – кыз» - девушка  - защитник. Выучилась я у дяди Саши печатать на машинке, вечерами ему помогала в юридических делах. Он радовался моей трудоспособности.

В самарканде для русских было обязательно учить узбексий язык. Он оказался сроден башкирскому и был мне не трудуе. Тот узбек считался образованным , который знал таджикский = это язык «Фарси» - персидский, но котором создана богатейшая классическая литература Востока.
У Киплинга в сказке «Отчего у носорога кожа в складках» фигурирует мудрый джин Фарс,  перс, умеющий колдовать.

Судьба Аси была необычной. Она была полькой – звали ее Яниной Станиславовной, воспитывалась в Польше в монастыре.
Ее увидел русский богач Игнатенко, увлекся ею. И ее 16-летнюю увез в Петербург. С семьей расставаться не стал, но Асе создал раскошую жизнь. Ася выучилась управлять и ездила самостоятельно в модном костюме из черной кожи и перчатках с раструбами. Увлеклась теннисом, играла хорошо. Дядя Саша , в том время петербургский адвокат, вел дела Игнатенко. Бывал у них на даче, видел Асю на прогулках, верхом, восхищался ею.
Потом Игнатенко перевез Асю в Москву. У нее была квартира на Пречистенке в большом доме. Выпуклое окно»фонарем» выходило на улицу. И Ася показывала мне, где была ее квартира. В революцию Игнатенко заболел тифом и умер. Асю взяли какие-то родственники на Украину. У них была мельница под Екатеринославом и Ася там работала, как простая батрачка.
Дядя Саша в эти годы жил у тети Лели в Екатеринославе. Его первая жена – Аделаида Васильевна Шулешкина, ему изменила. Дядя Саша уехал в Екатеринослав.Он стал вести дела Гончаренко, и приехав к ним на мельницу, вдруг увидел согбенную под тяжестью мешка, ту Асю, которая на Пет ербургской даче гарцевала перед ним в амазонке.Начался роман, они поженились. Жить им было негде, и они решили уехать на окраину – в Самарканд. По дороге через Москву останавливались у нас в Аптекарском.
Ко мне приехала в Самарканд Вера Харкевич – сестра моего отца. Вера не была способной к учению, ее отдали в балет, учиться шитью. Но ни портнихи, ни балерины из Веры не поучилось. Тогда ее отправили набираться уму разуму у дяди Саши.Было решено, что мы с Верой поселяемся отдельно. Дядя Саша нашел нам маленькую комнатку – балахану.Старый и новй европейский город разделял широкий бульвар обсаженный белой акацией.
Балахана наша была уютной: на поу циновка, стояла большая кровать, стол мы сделали из чемоданов, с потолка свисала большая керосиновая лампа, которая не только ярко освещала, но отлично обогревала нас всю зиму.
Над дверью в пузырьке с хлопковым маслом лежал скорпион. Это было противоядие от укусов скорпионов. Еще мы повесили красивый маленький фонарик, с которым ходили по улицам старого города не освещались. Грязь зимой в период дождей стояла непролазная.
Из письма к Кисе: «… В балахане с Верой по вечерам занимались акробатикой. Она учит меня стоять на руках, мы падаем и хохочем  до колик в животе» Наш балкон увит виноградом. Осенью крупные кисти нежного и сладко винограда сами просятся в рот.
Утро начинается криками узбеков.Они разносят на головах теплые свежие лепешки, кричат: «Липошка, горячая липошка». На завтрак мы едим «липошки» с виноградом.
У разносчика молока – пожилого некрасивого узбека мы берем молоко. Раз я вышла с бидончиком, но он сказал, что все продал. П»Пойдемте ко мне, жена вам нальет молока». Мы вошли в дом. Жена его очень юная была так прекрасна, что я задохнулась от ее красоты. Никогда не до ого, ни после я не видела такой совершенной женской красоты.Она напоминала роскошный цветок, который может вырасти только в Раю.Она улыбнулась мне , видя мое восхищение , и стала еще прекрасней. Вошел молочник. Я не могла не скзать ему: «Какая твоя жена красавица , он самодовольно засмеялся. Да и я бы такую красоту не то, черной сеткой накрывала, но и держала бы за семью замками, чтобы не украли.
Вере Харкевич было 15 лет. Стройненькая с красивыми черными глазами, чернобровая с правильным профилем. Она нравилась дяди Сашиным клиентам узбекам. Один сватал ее предлагая ковер в четыре пуда и сколько то баранов.
Увлекся Верой молоденький узбек Каюмов, скромный мальчик, учащийся на кооперативных курсах. Он был развит, говорил по- русски, пришел познакомиться с дядей Сашей, приходит к нам часто в балахану, любил поговорить. Удивлялся, что я не в комсомоле, уговорил меня написать заявление и автобиографию и отнес в комитет комсомола. Вернулся расстроенный: «Зачем ты написала, что из мМосквы и училась?». Надо было написать : «Я кишлак адам» - « деревенский человек»- тогда бы тебя сразу и приняли.
Весной 29 года я возвращалась с работы из столовой, шла по улицам нового города, улицы благоухали прекрасным незнакомым ароматом.»Странно,- подумала я,- сегодня все дамы надушились одинаковыми духами, миновала новый грод, пошла через безлюдный бульвар. Тот же дивный аромат окутал меня как облако. Я остановилась ничего не понимая. Только подняв голову увидела»белой акации гроздья душистые», о которых я знала лишь по романсу , и которые «не забыть, не забыть никогда».

Древний Самарканд ровесник Афин и старше Рима. На тысячу лет старше Бухары и Ташкента. Впервые Самарканд  упоминается античным историком в связи с походом Александра Македонского , легионы которого штурмовали эту твердыню на Зеравшане. В свое время его завоевывали арабы. Город разрушали орды Чингисхана, он снова оживал, возрождался, во времена правления Расцвел, нас восхищают дворцы, мавзолеи , минареты. Самарканду более двух с половиной тысяч лет. Его культура стоит в одном ряду с великими культурами древности, Урарту, Вавилона и Египта.. Он один из первых очагов цивилизации человечества». ( из книги Глухова «Из  глубины веков».

0

16

Старый  Самарканд в те годы я восприняла как живую волшебную сказку Востока, сказку из «Тысячи и одной ночи». В моей памяти он остался как кипящая пестрая жизньЮ истинная жизнь Востока. Не поддаются описаниям  величественные руины Биби Ханам, мечети, построенной Тамерланом в честь любимой жены. Есть старинная легенда: когда мечеть была воздвигнута, небеса прикусили месяц как палец  от удивления перед ее красотой. Боюсь, что реставрация испортила ее. Когда это были руины фантазия каждого дорисовывала дворец по-своему.
За парком старого Саморканда расположен легендарный Афросиаб- колоссальный амфитиатр с полуразрушенными скамьями, широкой воронкой спускающихся к лежащей глубоко внизу круглой сценой.
Самарканд хорош в любое время года, но лучше всего поздней осенью, когда уже отступила изнуряющая жара, когда обилие дешевых фруктов. Виноград растет там таких нежных сортов, которых нет больше нигде, так как он не переносит перевозку. У него мелкие как горох ягоды, желтовато-прозрачные с особым ароматом и очень сладкие.

Рассказывали мне, что до появления русских в Туркестане узбеки не знали воровства. Торговцы не запирали своих лавок с шелками, каракулем, серебряными изделиями, посудой, кувшинами и украшениями, коврами даже на ночь.

На Пасху в 1929 году в Старом городе увидела шествие. По главной широкой улице  в толпе двигались:  во главе на украшенном осле в белом хитоне ехал «Христос», благославляя окружающий его народ. Под ноги осла бросали зеленый ветви. Это оказалась комсомольская инсценировка «Вход господний в Иерусалим».Это воспринималось не атеистической прорагандой, как было задумано. А производило сильное впечатление на фоне кричащей толпы, яркого неба, настоящего жаркого солнца, и, главное восточных улиц полных народа, полных жизни..

Раз, проходя с Асей по базару, мы увидели закрытых черными сетками женщин. На довольно далеком от них расстоянии стояли чашки, прохожие бросали в них монеты. «Это прокаженные» , - сказала Ася. Они приходят просить милостыню из своих кишлаков, которые отведены для больных проказой. Как не вспомнить Библейские времена.

За шумным пестрым Самаркандским базаром, который заполнял всю улицу старого города, направо от сказочных развалин Биби Ханум, пройдя узкими запутанными глинобитными улочками попадаешь на Зеленую окраину Старого Самарканда.
Здесь в тихом зеленом оазисе среди могучих шелковниц и тополей, построено новое здание шелко-мотальной фабрики «Худжум» («Вперед»). Эта фабрика осталась в моей памяти как огромный стеклянный дворец. Оборудование было новейшим. Станки закуплены в Италии. Фабрика была задумана как форпост советской культуры в Средней Азии. В основном фабрика была построена для раскрепощения узбечек. Работали там не только молодые  женщины, но и старухи. Молодые приходили с открытыми лицами, старухи в паранджах. Войдя в цех, они снимали паранджу и черную сетку из конского волоса «чачван», свертывали их и клали под станок и садились мотать кокон.
Дядю Сашу пригласили на фабрику юрисконсультом. За двором фабрики мой предприимчивый начальник открыл филиал своей столовой «Кашгарчай.
Я продолжала у него работать счетоводом, иногда заменяла кассиршу, после работы моей обязанностью было сдавать выручку в банк, который находился в Новом Городе. С пачками денег в старом портфельчике я шла темными вечерами через неосвещенный Старый город по лабиринтам безлюдных улочек. Вернее не шла , а неслась в диком страхе, что меня убьют и ограбят.
Потом меня научили ходить через еврейский квартал. До недавнего времени это было Гетто.
Если до революции к узбекам было принебрежительное отношение – их звали «старты» - желтые собаки, то местных евреев презирали они сами.Еврей, выходя из дома, должен был повязывать халат длинной веревкой, волочившейся по земле. При встрече с узбеком он должен был перейти на середину улицы . Каждый узбек мог наступить на веревку и унизить его, заставив остановиться. «В еврейском квартале вас никто не тронет» - сказали мне и это оказалось правдой. В еврейском квартале не было ни убийств, ни драк , ни ограблений.Ходить там было безопасно.

Дядя Саша поступив на фабрику поселился с Асей рядом с фабрикой у своего клиента  Мирошниченко, владельца мельницы на протекавшей рядом речке Заравшане.
Фабрика стала набирать рабочих для третьей смены. Смена была учебная только ночная, восьмичасовая. Женщин учили на мотальщиц 4 месяца.
Я поступил в эту смену. Мне нужен был производственный стаж. Леонид Алексеевич предложил мне за ничожную плату       одну из пустовавших комнат своего дома.
Сюда ко мне приехала погостить мамочка, несмотря на свое состояние, как всегда энергичная, всем интересующаяся.
Мне нравилась фабрика. Мотальный цех был просторный, светлый. По двум сторонам длинного зала стояли новенькие мотальные станки. Приятно было сознавать, что попадя я в  Италию, Францию, японию, Испанию со своей рабочей профессией мотальщицы, смотря работать и там на таких же производствах.
Однажды мы получили для размотки бракованную партию коконов. Куколок в них не заморили и они начали прогрызать коконы и вылетать. Они белыми облачками летали по всему цеху. Пока не доставили новую партию коконов , мы блаженно отдыхали за своими станками. Норм выработки у нас не было , так как смена была учебной.
После ночной смены, поспав часа три, меня будила стуком в окно приятельница Зинка Слесарь. Она была выдвинута к Женскому Дню из мотальщиц в слесарный цех учиться на слесаря. Ходила в черном комбинезон и поигрывала отверткой. Это было привлекательно- стать металлистом!
Мы шли на физкультурную площадку – занимался с нами тренер Андрюша Ермолаев. Зинка и я были капитанами баскетбольных команд. Носились с мячом по площадке в сорокоградусную жару, потом шли купаться к мельнице.
Общественной работы было у меня по горло: секретарь фабкома я вела и перепечатывала все протоколы, заведовала клубной библиотекой, была членом редколлегии стенгазеты , писала в нее и оформляла, играла в драмкружке, выступала в «Синей блузе. Мы маршировали по клубной сцене , распевали : Мы синеблузники, мы профсоюзники» и  «Мы кузнецы и дух наш молод». , выступали в агитпьесах.
Подружилась с московской девушкой  - Тосей Лобасовой. Ее прислал из Москвы на фабрику дядя , чтобы Тося приобрела производственный стаж для поступления в ВУЗ. Тося стала работать на моем станке. Связывала – « присучала» оборвавшиеся нити. Звали их «присучками». Некотрые мотальщики – узбеки требовали дать им «красивую присучку»
В Самаркад приехала на гастроли Ленинградская оперетта. Мы с Асей запоем пересмотрели весь репертуар.
Стали брать у одного артиста оперетты уроки чарльстона. Он лихо выбрасывал в танце свои кривые ноги . Нам это очень нравилось. Под Новый год пошли с Асей в мою комнату, вымазали жженой пробкой физиономии и превратились в негров.Хорошенькая тетя Ася, посмотрев на себя в зеркало заплакала: «Ах, я старая черная дурра!», но плакать было некогда. Я одела пижамные  - белые в полоску штаны, она – красеую юбку, и мы влетели танцевать чарльстон перед дядей Сашей и Л.А.Мирошиченко под собственное лялякание. Я, стоя за Асиной спиной, держала ее за талию. Мужчины хохотали. После танца, я бросила даму и сделала стойку на руах. Дядя Саша воодушевился и тоже сделал стойку. Я испугалась – что он высокий худой старик переломится иушибется и упадет.
На следующий день Мирошниченко через дядю Сашу сделалмне предложение. Я отвергла колченого жениха, который хромал на обе ноги. Хотя лицом он был очень красив сбольшими печальными темными глазами и волнистой бородкой. Леонид Алексеевич уговаривал меня бросить тяжелую работу на фабрике, не отбивать хлеб у бедных узбечек.  Он сказал, что у него много золота и бриллианов, оставшихся у него от матери. Но я не «польстилась на интересы».

0

17

Здравствуйте!
Заинтересовали мемуары вашей бабушки.
Не так давно умер мой тесть Даниленко Петр Георгиевич - сын Даниленко(Хруновой) Веры Петровны,
Ее мать Хрунова(Оде де Сион) Елизавета Александровна. Я так понимаю сестра Вашей бабушки.
Разбирали архив. Много артефактов.
Если есть интерес, можем пообщаться.
avcont@avcont.ru - Андрей Викторович

0

18

Здравствуйте - и Вы, автор, и Вы, Андрей (Мирянин) (думаю, Вы заглянете еще в этот пост)
Пишет вам потомок того самого Василия (цит. "Моя прабабушка Анна Васильевна Сарычева – потомок известного ученого исследователя берегов Восточной Сибири – адмирала Г.А.Сарычева, вышла замуж за француза старинного французского рода  Александра Карловича Одэ де Сион. Он служил в Петербурге управляющим Аничковым дворцом и был секретарем Комитета  великой княгини Елены Павловны, общественной деятельницы, работавшей по вопросам Крестьянской реформы 1861 года Семья Одэ де Сион жила на его жалование. Умер он молодым. Вдова с четырьмя детьми осталась без средств. При помощи Толстых и Перовских ( родители известной революционерки)  Анна Васильевна получила место  начальницы  Института благородных девиц в Оренбурге. Этот институт закончили ее  дочери- Елена и Елизавета – моя бабушка и ее сестра. Сыновья Василий и Александр – учились в Петербурге."). Мой дед - его внук, сын Николая Васильевича Оде де Сиона носил фамилию, в постреволюционном написании "Одедесион", хотя все дореволюционные записи, письма, метрики были в стандартном  - Оде де Сион.
Если у вас есть интерес к этому вопросу, то - мой е-адрес - odedesion67@mail.ru, но я живу в Севастополе, а вот мой двоюродный брат живет в Ярославле, правда, его эти вопросы интересовали мало :)

0

19

Интересные мемуары.... Особенно, что касается, деревни Калаевка. Мой дед родился в д.Калаевка в 1913-ом (а героиня была там в 1915-ом). Всё что касается этой местности для меня интересно и свято, оттуда пошли мои предки по отцу. Интересно родственники  "моих помещиков" живы до сих пор? А как с ними связаться? Как тесен мир....

От Калаевки не осталось и следа.

А вот это - НЕВЕРНО! Калаевка жива! Хоть и официально упразднена властями... Живут там несколько семей, местные, не захотевшие никуда уезжать. Да на лето приезжают некоторые. Всё так же течет р.Ик и в лесу полно грибов и ягод. Приезжайте, рыбалка отменная! Не пожалеете.

С уважением Тощёв Сергей.

0

20

http://s017.radikal.ru/i401/1307/47/fd4592f3cca5.jpg

Вот она.... КАЛАЕВКА. А рядом находился хутор помещиков Харкевичей (сейчас там ферма - скотный двор)

0


Вы здесь » У Г Л И Ч - Т А У Н » ПЕЧАТНЫЙ ДВОР » Мемуары моей бабушки...